Вздохнув, Герш ответил:
— Не мешало бы, а то он там все с моей пристарелой сестрой.
* * *
Еще за дверью Эрика услышала чарующие звуки. Мать слушала Баха.
— Мам, ты еще не спишь, это хорошо? — сказала она входя. — Мне нужно с тобой поговорить о Володеньке. Он хочет вернуться в Советский Союз, но ведь там жизнь ужасная! Помнишь, я приезжала, вызов вам в Германию привозила? Надя, ваша домработница, повела меня тогда в новый микрорайон. Туда, в панельные дома, переселили фабричных девчонок из общежития. Какая там грязь во дворах! Даже дети ругаются матом. Женька, помнишь ухаживал за мной, долговязый парень, смотрю он во дворе, в каком–то ужасном спортивном трико. Рядом с ним растолстевшая Римма в помятом коротком халате. Вышла–таки она за него замуж. Ну и жизнь у них! При всех ссорятся. Подозвали своего сына и Римма побила его за то, что он запачкался, а Женька пнул его ногой — послал умываться таким манером. Представляешь, и в эту страну вернется Володька! Мамочка, отговори его. Он же там выберет себе в жены кого–нибудь, похожего на его мать, Дашу, и будут оба пить водку. Отговори его ехать в Союз.
— Почему я? — удивилась Адель, — чтоб ты знала, доченька, в нашей семье милый моему сердцу патриархат. И при этом я делаю все, что хочу, чтобы оставаться обаятельной и изящной женщиной до преклонных лет. Негативная информация до меня здесь не доходит, муж мой ее просеивает и правильно делает. Лишние заботы и волнения нам, женщинам, ни к чему. Это мужчин красят морщины и шрамы. Володенька сам тебе сказал, что хочет вернуться в Союз?
— Да, а я Николаю сказала, у нас еще Эдуард сидел.
Адель засмеялась.
— Значит все в порядке, Александр Павлович уже знает. Но ты ведь не только за этим пришла?
— Мам, как ты считаешь, мне не поздно родить второго ребенка?
— Вы решились, это же здорово! Ты меня очень обрадовала. Я сама прослежу за твоей беременностью. — Адель представила себе, как затопает по дому малыш, как будет заливаться колокольчиком, и улыбнулась. А Эрика продолжала:
— Представляешь, сегодня дочь меня о любви спрашивала! Молоко на губах не обсохло, а туда же.
— Ну, милая, к таким неожиданностям нужно быть всегда готовой. Ты же нам в свое время преподнесла сюрприз.
— Во–первых, мама, мне было почти восемнадцать лет. Во–вторых, на моем пути появился мужчина, в которого я влюбилась. Вот исполнится ей восемнадцать, тогда можно и говорить на эту тему. Золотая молодежь уже сейчас кружится вокруг нее, но, насколько мне известно, она еще никого не выделяет.
Адель осторожно спросила:
— А если уже есть претендент на ее руку, а ты просто не замечаешь?
— Мам, ну ладно, не пугай меня, нет у нее никого. Но в любом случае, дочь может через два года замуж выйти, и мы с мужем, молодые еще, останемся одни. Я теперь взрослая женщина и понимаю, нам с Николенькой необходимо обновление. Решаюсь родить, да? — Эрика еще раз вопросительно посмотрела на мать.
— Конечно, дочка.
— Но в свет мне уже нельзя будет выходить. Чем мне заняться в это время? Первая беременность как–то позабылась.
— Ты же неплохо рисуешь, вот и займись живописью, музыку слушай, классику. Это я тебе как доктор советую.
— А какую музыку полезно мне слушать?
— Если бы знать, кто родится, сын или дочь… Для дочери хорош Моцарт или тот же Бах. А если мальчик… — Адель задумалась. — Александру Павловичу ближе по духу Вагнер, а из русских композиторов он Прокофьева выделяет. Эрика засмеялась:
— Кто–то из великих сказал: «Если бы дочь динозавра выходила замуж, на ее свадьбе играли бы музыку Прокофьева». Что находит в ней Александр Павлович?
— Себя, наверное, энергию из этой музыки черпает. Все, Эрика, иди спать, уже полночь. Вам завтра рано вставать, сами придумали прогулку верхом. Да, передай Николаю, что мы пригласили в наше поместье жить и его тетку Мари с мужем. Она отказалась, сказала: «Нам не следует постоянно быть вместе и вспоминать лагерь. Жить нужно настоящим, а не прошлым». — И, вздохнув, Адель заметила: — Мари всегда была мудрой дамой. Ну, спокойной ночи, Эрика.
Гедеминов–старший тоже не спал. Оставив жену отдыхать, он, обложившись литературой, в которой упоминалось о его предках, где отражена их военная и гражданская карьера в разных государствах Европы и России, писал историю своего рода. Он заснул на рассвете, и ему приснился сон: ему и Эдуарду лет по девять, они стоят на тротуаре и видят: скачет кавалергардский полк. Рядом с царем отец Гедеминова на белой кобыле. Полк поравнялся с мальчиками. Маленький Александр смотрит на царя, на отца. Ему так хочется, чтобы его заметили! И отец действительно посмотрел на него. Полк стал уходить все дальше, расплываясь в тумане. И тут князь проснулся.
Сон не выходил из головы. Этот ушедший в небытие блестящий полк исчезнувшей Великой империи, отец и он сам — осколок этой империи. Он услышал топот копыт и легкое пофыркивание лошадей и подумал: «Да, сон в руку. Лошади. Молодежь собралась в горы». Он вышел на балкон. Эдуард был уже возле лошадей. Эдуард, верный спутник его жизни, свидетель его детства, юности и зрелости.
