Он пожелал ей спокойной ночи, первой ночи на воле, раскланялся и пошел в свою комнату.
А Мари легла впервые за последние 16 лет в белоснежную постель, обняла подушку и заплакала от счастья. Она поняла, что друзья ее не оставят. Теперь можно написать письмо в Москву бывшей жене ее брата и, может, даже свидеться с племянником, князем Николенькой. Ему должно было исполниться двадцать пять лет. Она думала: «Какой он теперь, Николенька? Похож на брата или нет?» Мари вспомнила о войне, и снова закрался в голову страх. Живы ли они? Потом мысли о свободе, о графе Петре снова вернулись к ней, и она, поверив во все хорошее, наконец с улыбкой провалилась в сон.
* * *
Князя Александра Гедеминова все последние дни мучил вопрос, рассказать или не рассказать Адель о своем внебрачном ребенке от княжны Невельской. Ему очень хотелось увидеть старшего сына. Но, поразмыслив, вспомнил обещание, которое дал Невельской. И сказал себе: «Это не только моя тайна. А значит, надо молчать. При первой возможности поеду посмотреть на сына».
А на фабрике оказалось много бывших заключенных, и одна из женщин узнала князя Гедеминова:
— Да помню я его! — говорила она женщинам. — У него кличка была Князь–левша. Его как раз привезли, когда меня выпускали уже.
Ее приятельницы, тоже отбывавшие наказание за преступления своих мужей и всегда собиравшие обо всех информацию, с любопытством спрашивали:
— А за что он сидел? Мы же раньше вышли из лагеря и не знали его.
— Конечно, мы по ошибке срок отбывали. Наши мужья, да и мы члены большевистской партии. А этот князь белогвардеец. Родственник самому царю. Нюра же уже рассказала это вам.
— О! Как интересно! Был князь, а теперь сапожником работает. Да. Дворянство растворилось в рабочем классе и как сословие исчезает…
Воспитанные советской школой в ненависти к старому строю, женщины издали разглядывали белого офицера, князя Гедеминова.
— Сидит теперь, работает. А небось, дай ему пулемет — он нас всех перестреляет, — говорила одна комсомольская активистка другой. — Как же, тридцать лет заключения зря не дают. Таких надо было расстреливать, а не выпускать на волю. Даже не замечает нас…
А Гедеминовы наконец смогли оформить свой гражданский брак. Для них началась новая жизнь, пусть с ограничениями, но не в зоне. Адель мечтала: «Как получу паспорт, поеду на Кавказ искать следы дочери». Муж же мечтал о том времени, когда сможет съездить сначала в Москву, увидеться с сыном, потом в Сибирь на могилу к отцу и проверить — на месте ли золотой запас Дончака. «Хотя, — думал он, — куда ему оттуда деться. Для жилья эта гористая местность не годится. Только холодная северная река несет мимо свои воды. А за тридцать пять лет, что прошли после смерти отца, ель наверняка стала могучей и корнями обняла прах отца. Белки живут на ней… Скажу отцу, что род наш продолжился и что я не осрамил нашей фамилии и тайну, доверенную мне генералом Дончаком, сохранил».
Конец первой части.
Дочь
Высоко в небе летал кобчик. Его острый глаз обозревал холмистую степь и маленькие домики, разбросанные на большом расстоянии друг от друга. Солнце уже взошло и осветило чистую речку и девочку–подростка, стоящую на берегу. Осенний ветерок трепал ее платьице. Девочка наклонилась. Мелкой стайкой проплывали серебряные рыбки. «Прощай, речка, и вы, рыбки, прощайте. Я никогда больше сюда не вернусь, я лечу на свободу. Прощайте все. Я еду к отцу. У меня есть отец». Оглянувшись по сторонам на безлюдный берег, она громко крикнула: «Солнышко мое родное, я иду на свободу! У меня папа есть!»
Эрика, от счастья не спала всю ночь. Она еще не совсем осмыслила все сказанное ей директрисой, которая вручала ей свидетельство о рождении. Оно было новеньким. Его выписали совсем недавно. Вместо графы о месте рождения стояло: «Воспитанница детского дома». В графе «мать и отец» — прочерки. Фамилия утратила первые три буквы. Вместо Фонрен осталось Рен. А вместо имени Эрика она получила имя Ирина. Директриса завела ее в кабинет и посадила напротив себя. Сначала она говорила ей, как вести себя на воле, о поведении. Потом заговорила о фамилии, что неприлично в наше время иметь барскую фамилию.
— Приставка фон, как ты уже знаешь, была у баронов. Тебя в школе, наверное, обзывали баронессой?
— Да, — тихо ответила Эрика.
