Эрика осталась совсем одна. Инну переманила Римма. Она, как только могла, восстанавливала ее против Эрики. Инне льстила дружба с Риммой, и она чуть было не рассказала ей, что Эрика на самом деле не Ирина, да и фамилия у нее вовсе не та. К тому же приехал родной дядя Риммы, о котором она так много говорила и восхищалась им. Инна рассматривала его ордена и медали, слушала бесконечные рассказы о его героических поступках, а вечером приходила воспитывать Эрику: «Как ты можешь жить такой пустышкой! Смотри, я познакомилась с настоящим фронтовиком, героем двух войн. А еще он чекистом был, врагов народа не жалел и жизни своей тоже. Он хромает, был ранен на войне. А ты только о платьях думаешь! Ты плохая комсомолка! Правильно о тебе говорит Римма. И если ты не изменишь свое поведение, я с тобой тоже дружить не буду». В ответ Инна услышала: «Пойдем сходим в баню вдвоем, сегодня там мало людей.»
— Ты даже не слышала, что я говорила, — удивилась Инна. — Ладно, пойдем. Только ты не уклоняйся от прямого разговора. Я два месяца в училище и уже вписалась в коллектив, выполняю общественную работу. А ты вне коллектива. У тебя в голове только парни. Ну, признайся, зачем ты отбиваешь у Риммы Женьку?
— Что?! — удивилась Эрика, не понимая, о чем речь. Она ненавидела бани с тех пор, как ее там оскорбили. И мылась в общежитии в железном корыте. Но вместе с Инной она уже не боялась.
В бане Инна откровенно разглядывала теток.
— Неужели и мы будем такие безобразные, как они? — удивлялась она.
— Ты будешь, — сказала жестко Эрика.
— А ты — нет? — с обидой спросила Инна.
— Я — нет. У меня не будет таких широких плеч и кривых ног, и на вонючей фабрике тоже работать не буду, учиться пойду.
— Ну, ты совсем несознательной стала. Да рабочий класс — самый лучший класс. Это тебя бывшие заключенные испортили.
Эрика в отместку ей ответила:
— А тебя мать ищет, фабричная пьяница. Ее Танькой зовут. Она тоже в лагере была, там ты и родилась. Не веришь? Посмотри на свою попку. Она всем рассказывает, что у ее дочери на попке родинка, как фасоль. Откуда она знает про твою родинку?
— Родинки у всех бывают, — обиделась Инна. — Чего это моя мать должна быть пьяницей? Тогда и твоя тоже пьяница.
— Может, моя и еще хуже, — пробурчала Эрика.
— Да она вовсе на фасоль и не похожа, — Инна подозрительно разглядывала на попке родинку. — С чего это ты взяла? Так, просто удлиненное пятно. Надо было тебе портить мне настроение? Да а я с тобой после этого разговаривать перестану.
— А мне все равно. Я и сама ни с кем разговаривать не хочу, — равнодушно отвечала Эрика.
Они молча вернулись в общежитие. Там атмосфера тоже была накалена. Вера ходила по комнате и ругалась: «Скотина! Врал, что замуж возьмет. А я ему поверила. Гад. Использовал. Ненавижу!»
Прихрамывая, вошла Лена с письмом. Сев на свою кровать, она развернула его и обратилась к девчонкам:
— Послушайте, что пишет мне Виктор. «Дорогая Елена. После первой нашей встречи я влюбился в тебя еще больше. Ты не красивая, но у тебя прекрасная душа, и мне больше ничего не надо. Я не спал всю ночь и ожидаю с нетерпением встречи с тобой»…
Все молчали.
— Что с вами? — Подняла Лена голову. — Почему вы молчите?
— Нет это не возможно! — Вера всплеснула руками и воскликнула, — Ты читаешь белиберду, которую сама себе и пишешь. Тут нормальным девчонкам не везет. Посмотри на себя в зеркало. Даже Кощей бессмертный хочет красавицу в жены. Господи, с кем жить приходится? — Она, с силой хлопнув дверью, ушла.
Лена сидела бледная, с искаженным лицом, письмо дрожало в ее руке. Эрике стало жаль ее. Ей тоже было несладко и одиноко. Она подошла к Лене, обняла ее за плечи.
— Успокойся. Веру парень бросил. Она так не думает про тебя…
От неожиданности, а может быть от ласки, Лена разразилась такими слезами, что Эрика не могла ее успокоить и потому проговорила:
— Мне еще хуже, чем тебе. Если бы ты знала, что у меня случилось!
— А что? Что у тебя случилось? Ты захромала? Или волосы на голове вылезли? Ты одна потому, что считаешь всех недостойными себя. Притворяешься, что не замечаешь, как на тебя Женя смотрит. Да он уже давно торчит у нашей двери. Только посмотри на него или любого другого парня, и они будут счастливы. А я? Я урод! Мне нельзя жить. Мне надо пойти на мельницу и повеситься, — в истерике кричала Лена.
— Перестань! У тебя все будет хорошо. Хромаешь ты только чуть–чуть. Набойку на одну туфельку побольше сделать — и все. А если ты поправишься, у тебя и волос больше станет. Это от недоедания. И нос меньше будет. А глаза у тебя красивые. И ты умная. Иди вешайся. И я с тобой пойду. Кстати, о мельнице. Была я там. Интересно было, как каменные жернова мелют зерно. Я в детстве тоже молола зерно, только на маленьких жерновах, домашних. На мельнице мельник, весь в муке. Ему лет сорок. Он такой красивый, но горбатый. А роста не маленького, выше тебя и широкоплечий. В детстве упал. Вот тогда и горб вырос у него. Он что–то не вешается. Если бы я собиралась замуж, то за него бы вышла. У нас были бы красивые дети. Мельник добрый, умный и работящий.