— Адель, не беспокойся за Сашу. Уверяю тебя, он знает, чего хочет в этой жизни, — услышала она в ответ.
— Конечно, знает, — грустно отозвалась Адель. — Посмотри, у него все руки в порезах, а теперь еще и на щеке отметина, весь в тебя. Шел бы уж в археологию к Альберту. Хотя и там, я вижу, опасно. Альберт хромает, а осмотреть себя не дает. И почему они всегда так коротко стригутся, так мужчин стригли в лагерях.
— А они в театре подрабатывают, — засмеялся Эдуард. — Им нужно в париках ходить, усы, бороды, брови наклеивать — образ менять.
Гедеминов строго посмотрел на Эдуарда. Эдуард замолчал было, но потом снова заговорил:
— Вон, уже возвращается ваш Герш. Сейчас снова заговорите о Ницше. Дался ему этот Ницше! И Эдуард передразнил Герша, цитирующего философа: — «Не может пропасть тот, кто любит заглядывать в пропасть. Там, где ты долго сидишь, высиживаются обычаи». Прилип к нам, как банный лист. А вы, князь Александр, слепой. Не видите, что это он из–за Адели поехал с нами. Еле–еле душа в теле, а тоже — в любовь играет. Все глазами на Адель косит. Между прочим, я был рядом в саду и слышал, какие он ей комплементы отвешивал, как объяснялся в любви.
— Эдуард, перестань сплетничать — засмеялась Адель.
— Нет уж, я скажу. Говорит ей вчера, в беседке: «Видеть вас, княгиня, для меня праздник. Вы ангел небесный! Вы царица моей души! Создал же Бог такую красоту! Если бы я встретил вас в молодости, я бы отнял вас у князя Александра». А я ему: «Тогда бы вы, господин хороший, не дожили бы до этих лет». А он еще и обиделся, говорит: «Нехорошо подслушивать».
Теперь засмеялся Гедеминов. И поднявшись с места, уже тише, чтобы не слышал князь Андрей, посоветовал Эдуарду:
— Помирись с ним. Мы с тобой такую интересную жизнь прожили! А он? Разве у него жизнь была? Он всю свою жизнь таксистом работал. Возможно, для него это последняя прогулка. Он неизлечимо болен. Адель даже медсестру к нему в дороге приставила.
— Ну, если Вы так хотите, — обрадовался Эдуард дружескому совету. — Я что? Я ничего… конечно помирюсь.
— Оставлю тебя с ним, — сказал Гедеминов и обратился подошедшему Гершу:
— Вы не устали, князь? А то можем пришвартоваться. Эдуард, товарищ мой, предложил где–нибудь на берегу втроем посидеть. Если вы не против, я распоряжусь. А пока расскажите Эдуарду что–нибудь интересное о своей жизни. А мне нужно с сыновьями поговорить.
* * *
Сыновья Гедеминова сидят отдельно за столиком и смеются. О чем могут говорить молодые мужчины? Естественно, о женщинах. Но может им есть о чем еще поговорить, ведь они братья. Послушаем же их разговор.
— Я тебе при случае расскажу, как я адаптировался в Европе, — Саша улыбнулся и покачал головой. — Все время впросак попадал. Приезжаю вместе с дядей Ильей, измотаный скитаниями, юнец восемнадцати лет, а тут Эрика встречает нас. К р а с и в а я! Я так и застыл на месте. Дядя Илья мне на ухо строчки из Святого Писания шепчет: «Не пожелай жены ближнего» и уже громче: «Александр, познакомьтесь с сестрой Эрикой …». Вот так поставил он меня на место. Но вернемся к нашей действительности. У меня к тебе вопрос: зачем в Грецию барышню везешь? Думаешь, там нет женщин? Или надумал в свои двадцать пять жениться?
— Нет, — засмеялся Альберт. — Но ту глупость, что совершил семь лет назад, не повторю. Мне еще восемнадцати не было, а я уже на пятом курсе института был. Отец давал мне много денег, и потому весь мой курс ходил у меня в друзьях. Не знал я тогда, что он тратит то, что с Эдуардом награбил в 20-х годах… Ну, и зарабатывал он хорошо. Однажды в детстве я слышал, как Эдуард отчитывался перед отцом, сколько золота он сбыл зубным техникам и сколько денег выручил за это. Мать меня слишком поздно заметила и переменила тему.
Саша вернул разговор в первоначальное русло и напомнил Альберту:
— Ты хотел рассказать о глупости, которую совершил семь лет назад. Это связано с женщиной?
— Да, — засмеялся Альберт. — К тому и веду. Я танцевал со студентками до упаду, иногда до утра. Сам знаешь, как это бывает. Мне скоро восемнадцать, а я еще девственник. Вопрос этот мучил меня все свободное от занятий время. Девушек соблазнять я не имел права. А как угадать, кто из них кто, я не знал. И была у нас на факультете лаборантка, такая разбитная и, главное, доступная. Ну, я слышу, что лаборантка эта, Геля, — безотказная. И, конечно, с пикантными подробностями. И как–то, хорошо повеселившись, мы оказались с ней в комнате вдвоем. Потом–то я понял, что она это сама подстроила. Но тогда я возомнил себя мужчиной и сказал себе: «Решайся, Альберт!». Я дверь на задвижку — и к ней. А она ничего. Еще и раздевать начала меня. Целует меня и сама раздевается. И понял я тогда, что нет на земле ничего слаще женщины. Совсем голову потерял. Даже пообещал жениться, когда восемнадцать лет исполниться. Она, конечно, счастлива была, что дурачка нашла… Родители по–прежнему часто приезжали ко мне. Это начинало меня раздражать. Прошлые уважительные чувства к ним казались мне ошибочными. Вроде как пелена с глаз спала. И стал я их видеть только в негативных тонах.