А каптерщица была бабой любопытной. В свободное время она разворачивала свернутые треугольником письма и читала нехитрую переписку шахтеров с их родными. Когда Фонрен в очередной раз пришел справиться о письме, она сунула ему в руку письмо Адольфу от дяди и с сочувствием сказала: «Прочти».
— Чужие письма читать неприлично, — ответил он, но письмо взял, подумав: — узнаю где Ади, и передам.
— Там про твою жену, — грустно сказала каптерщица.
Фонрен, почуяв беду, похолодел. Он вышел на улицу, зашел за угол и там вскрыл письмо. Профессор Тринкверт сообщал своему племяннику, что от скоротечного туберкулеза скончалась Аделина Фонрен и теперь души мужа и жены наверняка встретятся на небесах.
Вне себя от горя, Фонрен пошел, не разбирая дороги, ничего не видя перед собой. Он побрел в сторону терриконов, где не было людей, и взвыл от горя. Он не хотел жить и, как все оставшиеся в живых, чувствовал себя виноватым перед женой, так рано ушедшей из жизни, за то, что недостаточно ценил свое сокровище, мало говорил ей о любви, мало внимания уделял. Все казалось им, что Лиза выйдет замуж, они останутся одни — и тогда уже раскрепостятся и будут любить друг друга, не стесняясь никого.
Черная ночь надвигалась на Фридриха Фонрена. Он думал: «Попрошусь опять в шахту, там и умру», — Но сквозь тучи сверкнула маленькая звездочка, и он вспомнил о дочери, о сестре и понял: надо жить дальше, даже без дорогой Аделины, ради дочери. И Фонрен побрел в свой барак.
Даше уже сообщили эту новость, и она пошла искать Федю, чтобы утешить.
— Ну вот, немец твой свободен, — сказала ей одна из баб.
Даша неожиданно возмутилась:
— И чего вы, бабы, всегда радуетесь их горю? Разве наши немцы воевали? Они такие же, как мы, страдальцы, только им еще в сто раз больше достается.
Несколько дней Даша, по–бабьи сопереживая, смотрела на «Федю» издали. Наконец, когда он в столовой остался один, подошла к столу и сказала:
— Хватит! Надо жить! Война у всех кого–нибудь да забрала. На то она и война. На вот, лучше выпей за упокой ее души, — налила ему и себе по полстакана водки.
— Я не хочу, не пью я, — горестно сказал Фонрен.
Даша принесла еще еды и сказала:
— Раньше не пил, а теперь будешь пить. А то пропадешь. Я слышала, у тебя дочь потерялась. Как она без тебя жить будет?
Морщась, Фонрен выпил водки и закусил тем, что сунула ему в руку Даша. Она еще разлила по стаканам. Через час Даша довела его, совершенно опьяневшего, до барака, уложила на нары и, пользуясь случаем, что в бараке никого нет, села рядом и стала гладить по жестким кудрям, приговаривая: «Бедненький ты мой симпатичный немец. Досталось же тебе в жизни. Ты поспи, тебе завтра на работу идти. Не бойся, один не останешься. Вон сколько вдовых баб. Но я тебя никому не отдам. Я за тебя драться буду».
Утром Фонрен пошел на работу с больной головой, с мыслью, что надо бы написать профессору письмо, сказать что его племянника перевели в другое место. Но потом подумал: «Адольф сам сообщит дяде, где он находится. А мне следует этот адрес забыть, и с завтрашнего дня заняться поисками Лизы и Эрики сразу по двум фамилиям. Только как без Аделины жить? И разве теперь можно назвать это жизнью?».
Следующие полгода после известия о смерти жены Фонрен постоянно чувствовал поддержку Даши. Она изменилась, перестала ругаться при всех, стала следить за собой. Фонрен не мог этого не заметить. Но как женщина она ему не нравилась, и он ругал себя: «Она спасла тебе жизнь, ходит за тобой, выхаживает. У тебя нет ближе друга, чем она. Чего ты гордишься перед ней своим происхождением? И чем ты ее отблагодарил? Она же чуть не воет от одиночества, и ты одинок в этой дыре. Что же ты все продолжаешь сравнивать ее с покойной женой? Это было в той, другой жизни, которой больше нет. А сам ты просто немец! Или проще сказать — никто».
Как ни уговаривал себя Фонрен, но поделать с собой ничего не мог. Даша ему не нравилась. Она была не в его вкусе.
В годовщину окончания войны Даша собрала баб и пригласила Федю. Фридрих понимал, чего она от него ждет, но идти на этот праздник ему не хотелось. Фактически он был представителем той нации, победу над которой сегодня отмечали. И Фонрен, сидя за столом вместе с русскими, думал: «Я как идиот, праздную «свое» поражение». Но Даша наливала понемногу, и не выпить за Победу было никак нельзя. Бабы, подмигивая друг дружке, быстро разошлись, оставив Дашу вдвоем с ее Федей. Даша обняла его за плечи и запела незнакомую грустную русскую песню. Ему стало жаль ее. Она была совсем рядом. Он благодарно поцеловал ее в щеку, но Даша села ему на колени и заплакала, уткнувшись в плечо и приговаривая: «Миленький ты мой Федюша! Разве ты не видишь, как я тебя люблю! Ну поцелуй меня, руку, руку сюда, за пазуху сунь, не бойся. Видишь, как бьется мое сердце. Да ты, я вижу, отвык. Но ничего, идем, миленький, на кровать. Ну, не сопротивляйся, забыл, как бабу любить? Я тебе напомню».
Утром Даша его уговаривала: