Она часто бубнила себе под нос неясные слова об ее опаленной судьбе и сиротливой душе. Мне же приходилось внимательно их слушать, ничего толком не понимая. Только теперь я уверен, что она пыталась увидеть во мне некую благодарность за уроки. Не осознавая до конца, что обрекает и меня волочить такое же существование в правильности и не современности, в которых я могу захлебнуться раньше, чем встану на ноги и наконец оценю все ее уроки сполна. В ней монотонно присутствовал ждущий взгляд, скрывающий свое тотальное одиночество. Усталой походкой она ломкими шагами делала вид, что совсем не старая и не удручена годами с потухшими впереди горизонтами. Лишь бы я только продолжал вставать в пять утра и жил по ее завету. Она все хотела донести до меня что-то особенное, что понятно только ей, как тайну о мироздании. Она пыталась открыть мне глаза, как будто в ее учении я смогу найти особый смысл, который откроет мне дорогу в лучшую жизнь. Она хотела донести мне то, что я не мог понять, и не только в силу своего возраста. Бабуля дарила всю себя без остатка и без сожаления. Непонятая людьми, она сгорала в одиночестве будней с внуком, пичкая в него свой созданный мир, кромсая его сомнения об этом.
Она наблюдала, как ее дни и годы тихо уплывают. И мысли в ней крутились все коварнее о том, что жизнь прожита зря. И почему-то вместе с ней об этом должен был думать и я: понимать все эти горести и боль. Это как понюхать старость. Особый аромат, доступный на склоне лет, когда жизнь идет к развязке. И его не объяснить и не описать. Можно только ощутить. Однажды… И бабушка делала все, чтобы ко мне это ощущение пришло раньше. Не на склоне лет. С каждым днем существование бабули было все более угрюмо. И в этом спектакле жизни не было антракта и отсутствовал повтор. И все непройденные дороги были разбиты скукой и дождями из слез о несбывшемся, а также от простой усталости. Ей оставалось лишь по-стариковски корчиться, докучая внуку в беспробудной жалкой серости.
Судьба над бабушкой и так с усмешкой покривилась, не подарив ей и года в любви. И, даже будучи пацаном, я, кажется, понимал это. И потому бабушка придумывала нам с ней ежедневные ритуалы из чая с малиной по вечерам и жизненных уроков из священной книги, над которой мне надо было карпеть зачем-то. Она подгоняла мое существование к своей придуманной истине, превращая наш дом в равнодушный плен, в котором каждый кис по своей причине. Я – от потаенной надежды спастись когда-то из заточения, а она – от малого запаса оставшихся лет.
Она была придавлена болью, будто тяжелой стеной. И умирала она уже давно. Но не от старости, а от поражения. Ее душа, как свеча, струила еще последнее тепло, не отданное этому миру, но она давно жила в другом. Там, где у нее еще могло что-то получиться. Во всяком случае, была надежда на это. Скорее всего, об этом она и просила в миллионах молитв к Богу, вглядываясь в призывные солнечные дали через большое окно. Но рутина каждого дня заставляла ее жить здесь. В этом мире. Потому что еще не все тайны переданы внуку. Еще не рассказаны все уроки о жизни. Да и просто потому, что беспощадная судьба вновь смеялась над ней с особым шармом седой сентиментальности, когда в очередной раз расстраивалась ее память или подворачивалась нога. Но это было ничто, в сравнении с обглоданной костью в горле из обид на жизнь. Бабуля не хотела показывать судьбе, что сдалась. Она боролась до последнего вздоха. А рядом с ней старался выжить и я.
Рутина каждого дня вновь поглощала меня в деревне. И состояла она из скотины и огорода. Но, на самом деле, я делал это в радость, потому что физический труд мне всегда нравился. Бабушка была все также довольна и мила, когда я не ленился и помогал ей в этом. За что, конечно же, я получал тарелку с пресной гречневой кашей. Но под вечер я все-таки уставал, хоть и скрывал от бабули свое состояние. В такт моей усталости стонала лишь старая металлическая кровать, на которую я падал без сил.
