Ее черные глаза на живописном лице выдавали в ней смесь национальностей. Так же, как и ее большой мясистый нос, совершенно не вписывающийся в узкое вытянутое лицо. Он как будто намекал, что в ее крови есть выходец с африканского континента. Но данное предположение было лишь нашей общей шуткой. А так… Она никогда мне не рассказывала о том, что она не только татарка. И об этом я мог лишь догадываться. Бабуля ни разу не посвятила меня в рассказы о своем детстве. Мне кажется, она просто забыла его. Вся ее жизнь началась с юности, когда она поверила в настоящую любовь. И пусть в старости все краски однозначно темнеют и меркнут, стирается четкая граница, память событий, но только чувства сердца полыхают, будто с первозданной силой. И я в ней это отчетливо видел. Только о любви ее рассказы были особенными и яркими. В ее сердце были огромные залежи алмазных гор нерастраченной любви и желание ее дарить. Но не мне… Под занавес своих лет, она, наконец-то, прозрела, что все это только мечты. Море любви внутри, расплескивающееся через край, и пустота. И скорбь по любимому человеку становилась с каждым днем все сильнее и сильнее, потому что не сбылось, потому что любовь была только платонической. Просто потому, что такого человека нет рядом. И, взрослея, я это отчетливо стал понимать и жалеть. Уже не только себя.
Такая жизнь имела место быть – не современная и очень печальная. Где законы жизни тяжело бьют по рукам и ногам, и где времени вопреки проплывают мимо лица людей в счастье, в семье, с детьми, а у тебя лишь отдыхающие страдания в круговороте возрастов, где ничего не меняется. Все та же холодная постель и мысли о любви во мгле существования на пятнадцати сотках земли и дома, состоящего из одной большой комнаты, в которую с глумлением ветер бросает с разных сторон ветви заросшей сирени.
Я помню, как она однажды сняла платок с головы, сидя со мной рядом на давно продавленном диване. Ее кудрявые огненные волосы озарили тогда тусклую кухню. И пусть большой начес жидких волос лишь имитировал густую гриву, выглядела она как солнышко – огромный раскаленный шар с румяными щеками. Только солнечные зайчики от такого огня не плясали по стенам. Еще всегда были накрашенными тонкие узкие губы ярко-красной помадой и подведенные черным карандашом померкнувшие от слез глаза. Кажется, ей просто нравилось быть всегда готовой к какому-то событию. И ее совсем не портили жгуты морщин, в которых собиралась скатанная пудра. Наоборот, это выглядело довольно мило, даже когда год от года ее старость становилась все более мятая, а просвечивающая седина сквозь медь краски в волосах уже не закрашивалась.
И тусклый вечер вокруг нее. Очередной тихий вечер в неизменной жизни, в необновляющемся мире вокруг нее и вокруг меня, соответственно. И рядом льющееся забытие сверху на плечи, и без того уставшие от тяжести лет, когда в очередной раз бабуля рассказывает мне одно и то же. И я лишь тоскливо вздыхаю от этого. А когда она плачет, плакать хочется и мне. В очередной раз проглотив огромный ком слюней, я сдерживаюсь. Но тогда большая светлая комната все равно превращается в комнату плача. В ней много слез бабули и моих, невыплаканных. И когда горькие пару минут позади, уже нет накрашенных глаз и губ. Даже пудра на лице бабушки полностью осталась на нескончаемых платках, упавших на пол. Мне оставалось только еще больше ненавидеть свою жизнь, потому что я ничего не мог с этим поделать.
Я не помню отчетливых конфликтов между нами, после которых она могла бы плакать. Эти слезы были ее личным горем от грустной несостоявшейся жизни, как женщины. Без любви и без тепла. И долгожительское диво стало для нее мукой. Стариковское ненастье год от года усиливалось, и желаемое счастье таяло окончательно в немых звуках неуклюжих ночей. Только предвкушение будущего у внука, которым она жила от рассвета до заката, было единственным чудом в ее жизни – его воспитание. Она была убеждена, что у нее точно получится сделать из него достойного человека. Настоящего мужчину. Но она поминутно помнила, что стара. И все свои нравоучения ускоряла, будто боялась не успеть. Медленные и пространные речи становились порой быстрыми и даже тараторными, где смысл можно было ловить только на лету. И тревожный голос выдыхался. Тогда она останавливалась, переводила дух и смотрела на часы, будто на них стрелки отстукивали ее личное время. Она все ждала тот последний роковой час, чтобы сказать самое главное. То, что еще не сказано. То, что еще сказать рано.
