Эта заметка заставила меня поморщиться. Я до-листал лишь до третьей страницы, но старшие члены семьи уже успели отобрать у ребенка две его личные вещи. Даже мои воспитатели в интернате не занимались подобным настолько яро. Мальчика не было в живых уже два века, но методы родителей поддержания дисциплины его родителей злили меня так сильно, будто я знал Валериана, Меллори и Ангелину лично и мог что-то с этим сделать.
При детальном рассмотрении оказалось, что записей в книге было не так уж много, и более заполненными страницы становились лишь в самом конце. Очевидно, доступ к дневнику появлялся у Рея довольно редко. Я не знал, что должен был найти на страницах единственной детской отдушины, и был уверен, что здесь нет ничего подобного тому, что я придумал для квеста сам. Однако именно то, что я не имел никакого понятия о дальнейшем содержании, заставляло меня читать абсолютно все.
Реймонд начинал вводить в свой текст сокращения. Скорее всего, он боялся, что записи вновь прочтет его бабушка, но даже мне было понятно, что буква Д. обозначала дядю.
Это была его первая запись с упоминанием особняка. С каждой новой прочитанной строчкой моя жалость к этому ребенку возрастала, а повествование Рея рождало во мне чувство неясной тревоги. Я знал, что даже загадочный Д., на которого возлагал надежды мальчик, через какое-то количество лет исчезнет из жизни младшего Бодрийяра навсегда.
Кажется, эта запись была последней за прошедший год. На следующей странице была нарисована большая буква «Х», которая то ли заканчивала этот период, то ли намекала на начало следующего.
Я перевернул страницу и пожалел об этом. Этот лист выглядел просто жутко, и на мои ощущения не могло повлиять даже осознание того, что записи принадлежали ребенку. Весь написанный текст практически расплылся от пролитой на него жидкости, и я боялся лишний раз прикасаться к бумаге для того, чтобы ненароком ее не повредить.
Для того, чтобы читать дальше, теперь приходилось прилагать волевые усилия. Несколько следующих страниц оставались пустыми, а затем – сменялись огромным количеством завитушек. Я вновь вспомнил о состоянии, в котором сам рисовал подобное, и особенно ярко почувствовал горечь Реймонда. Теперь комментарий Константина о нестабильности автора дневника звучал особенно цинично.
Как давно он так легко вешал ярлыки на людей, не зная сути?
На борьбу со стрессом с помощью рисунков мальчик потратил добрые три листа, но, к моему облегчению, это ужасное полотно завершала довольно светлая заметка.
