Когда Мани-Лейб приблизился, Есенин смачно плюнул ему в лицо. Мани-Лейб в ответ дал ему пощечину.
— Ну, жид ты, Моня! Жид! — попытался высвободить руки Есенин.
— Сергей! Не надо! — попросил Левин. — Ты ведь знаешь, что это оскорбление!
— Жид! — упрямо повторил Есенин, и Мани-Лейб опять ударил его по щеке.
— Жид! — не сдавался Сергей. На каждый удар Мани-Лейба он твердил: «Жид! Жид! Жид!» Когда Мани-Лейб в очередной раз замахнулся, чтобы ударить Есенина, Левин перехватил его руку:
— Пожалей себя, Моня! Скорее у тебя руки заболят и отсохнут, чем ты победишь Есенина!
Эта шутка сняла общее напряжение. Все облегченно засмеялись. Есенин как-то сразу успокоился. Смиренно опустив голову на грудь, он спросил: «Где Изадора?»
— Уехала в отель, я вызвала такси, — сказала, входя, Рашель.
— Развяжите меня, — попросил Есенин. Левин уже хотел развязать, но Мани-Лейб остановил его:
— Нет, Сергей, когда успокоишься, тогда развяжу. Пойдемте, пусть он тут полежит!
Евреи, опасливо обходя Есенина, стали выходить.
— Пить хочу! Пить дайте! — потребовал Есенин. Левин хотел было вернуться, но Рашель решительно выпроводила и его:
— Идите, идите, я его напою!
— Будь осторожна, Рахиль, оно кусается!
— И плюется!
— И fuck you! — кричали евреи, выходя в другую комнату.
Вновь заиграла музыка, послышался звон стаканов и женский смех. Рашель заперла дверь. Налив воды в бокал, она заботливо напоила Есенина и страстно поцеловала его.
— Твое счастье, что руки связаны, — задохнулся от поцелуя Сергей.
— И я не премину воспользоваться моим счастьем! — плотоядно улыбнулась Рашель. Она сорвала с себя платье и усевшись на Есенина, стала расстегивать ему рубашку…
Спустя какое-то время дверь в комнату, где гости продолжали «играть в богему», демонстрируя друг перед другом свободу нравов, отворилась и на пороге появился растерзанный Есенин, а за ним, ступая по-кошачьи, — Рашель. Все остолбенели, ожидая бури. Но Есенин, виновато склонив голову, подошел к Мани-Лейбу и обнял его.
— Монечка, поверь, я не антисемит… и не большевик! Ведь у меня дети от еврейки… Друзья лучшие, — поглядел он на Левина — тоже евреи! Какой же я после этого антисемит? Не злитесь на меня, евреи! — обратился он ко всем присутствующим. — Сами виноваты! Постарайтесь понять и простить, ведь все мы поэты-братья, — продолжал он, приводя себя в порядок. — Душа у нас одна, но по-разному она болит у каждого из нас…
Евреи, виновато отводя глаза, молчали. Есенин хотел было еще что-то сказать, но раздумал и только безнадежно махнул рукой:
— Домой поеду! Прощайте! — Он надел пальто, шляпу и вышел.
— Мой бог! Надо бы его проводить! Такси ему поймать, а то он языка не знает! — забеспокоился Мани-Лейб. Ветлугин сделал вид, что не слышит, а Левин спохватился и стал торопливо одеваться.
— Я его провожу! — тоном, не терпящим возражений, произнесла Рашель. — Ты, милый, занимай гостей, а за меня не волнуйся. Все будет о’кей! — Она вышла в коридор, накинула на плечи пальто и, пропустив вперед Левина, стала быстро спускаться по лестнице:
— Сергей Александрович! Есенин, подождите, я с вами!
Так оно и получилось: Айседора осталась ночевать у Мани-Лейба, а Есенин, в сопровождении Рашель, добрался на такси до гостиницы. В номере они выпили по бокалу шампанского, и Рашель помогла Есенину раздеться и уложила его в постель.
Собравшись уходить, она подошла к двери и остановилась в нерешительности. Снедаемая страстью, какое-то время она еще пыталась бороться с собой, но зов плоти победил. Заперев дверь, она подошла к телефону и дрожащими пальцами набрала свой номер. Когда в трубке раздался голос Мани-Лейба, Рашель спросила: «Как себя чувствует мадам Дункан?» «Спит», — последовал ответ. «А как Есенин?» — в свою очередь спросил муж. «Ему очень плохо!.. Если ты не возражаешь, я побуду с ним». «Я когда-нибудь тебе возражал, Рашель? Поступай как считаешь нужным, только будь осторожна… ты меня понимаешь?» — холодно сказал Мани-Лейб. Услышав частые гудки, Рашель положила трубку, быстро раздевшись, вошла в спальню и, погасив свет, юркнула к Есенину под одеяло.
Отоспавшись, Есенин с трудом припомнил все происшедшее накануне, — и ночь, проведенную с ненасытной Рашель, и скандал у Мани-Лейба. На душе было отвратительно, страшно болела голова, и весь свет был ему не мил… Приняв горячую ванну, он допил остатки шампанского и почувствовал некоторое облегчение.
Когда ближе к обеду приехала Дункан, Есенин молча обнял ее, такую тихую, по-русски смиренную. Они уже давно научились без слов понимать друг друга. И теперь, крепко прижавшись к мужу, Айседора беззвучно плакала, а Есенин, успокаивая, нежно гладил ее.