Из Америки надо было уезжать. Так блистательно начавшееся четыре месяца назад гастрольное турне «великой босоножки» провалилось. Айседора с Есениным это прекрасно понимали. Уже через несколько дней они поднялись на борт парохода «Джордж Вашингтон». Начавшийся было в октябре «праздник» не состоялся. Гастроли никаких доходов не принесли. «Под занавес» пресса постаралась навесить на Есенина ярлык «большевика и антисемита», а «красную» Дункан, за пламенные речи в защиту советской России, навсегда лишили американского гражданства. Среди немногих провожающих не было ни журналистов, ни поклонников с цветами. Только «жид» Веня Левин пришел проститься с Есениным. Единственный друг, которого русский поэт обрел на «отколотой половине земли».
Долго стояли на палубе отплывающей громадины два одиноких человека, глядя на постепенно растворяющуюся вдали «бабу с факелом» — американскую Свободу!
— Прощай, Америка! Прощай навсегда! — плакала Дункан. — Я больше никогда сюда не вернусь!
А Есенин как молитву шептал: «Россия! Россия! Душа моя!»
Чувство горького разочарования и усталости не покидало Есенина ни на минуту. Он все еще переживал, что американцы не воздали должное его поэтическому таланту. Он уже не восхищался достижениями американской цивилизации. Сидя в каюте, с тоской поглядывал Есенин в иллюминатор на серое небо, на свинцовые волны и обдумывал свою жизнь, которая пошла не так, как он хотел. Никакой славы, кроме славы скандалиста, он в Америке не заработал. Отношения с Айседорой становились все более напряженными. «Чаша» великой любви, которую они демонстрировали пред фотокамерами, дала серьезную трещину. Из нее капля за каплей вытекала живительная влага этого божественного чувства. Прежде щедро наполняемая любящими сердцами Есенина и Дункан, она иссякала с каждым днем. Зато спиртное раздобыть на борту лайнера не составляло никакого труда, и Есенин все дни плавания редко бывал трезвым. Выпивка — лишь эта отрада оставалась ему. «Залив глаза» вином, можно было забыть обо всем на свете, «чтоб не видеть лицо роковое», «чтоб подумать хоть раз об ином».
В один из вечеров, когда Айседора уснула, осушив несколько бокалов шампанского, Есенин достал лист бумаги и «вечное перо», которое ему подарил, прощаясь, Мани-Лейб.