В начале 1915 года Есенин стал секретарем журнала «Друг народа», издаваемого Суриковским кружком. Секретарствовал он без жалованья, более того – спонсировал деятельность редакции из собственных средств. «Есенин был секретарем журнала и с жаром готовил первый выпуск, – вспоминал кружковец Григорий Деев, более известный под псевдонимом Деев-Хомяковский. – Денег не было, но журнал выпустить необходимо было. Собрались в редакции “Доброе утро”. Обсудили положение и внесли по 3–5 руб. на первый номер.
– Распространим сами, – говорил Есенин…
Есенина тяготило безденежье кружка. Он стал выказывать некоторую нервозность… Но все же первый номер “Друг народа” был выпущен».
Нервозность Есенина была вызвана не столько редакторскими, сколько творческими проблемами. Он кое-чего достиг, «прозвучал» в поэтических кругах, пусть и на низовом уровне, завел знакомства среди поэтов и существенно пополнил свое образование в университете Шанявского… Прогресс был значимым, но нужен был прорыв, взлет в звездные поэтические выси, а взлететь в Москве никак не получалось. И виноват в этом был сам поэт (все мы являемся главными виновниками своих неудач, разве не так?). Прежде всего, следовало определить свое место в поэзии, поставить перед собой четкую цель и настойчиво к ней продвигаться. Есенин же «разбрасывался по сторонам» и даже не мог определиться с псевдонимом – то «Ористоном» назовется, то «Ясениным»… Стиль тоже оставлял желать лучшего, его следовало оттачивать и оттачивать, и первым делом избавиться от обилия простонародных слов, которые казались признаком природной естественности, а на самом деле портили впечатление. Вот, для примера, отрывок из написанного в 1915 году стихотворения «Я странник убогий…»:
Огромное значение для любого поэта имеет образ. Образ должен не только привлекать внимание, но и гармонировать с творчеством. По приезде в Москву Есенин старался выглядеть по-городскому, чтобы не производить впечатления провинциала, но со временем начал носить косоворотки и поддевки, а если надевал костюм, то обыгрывал его «по-деревенски». «Подчас Есенин казался проказливым мальчишкой, – вспоминал Дмитрий Семеновский, познакомившийся с Есениным в университете Шанявского в начале 1915 года. – Беспричинное веселье так и брызгало из него. Он дурачился, делал вид, что хочет кончиком галстука утереть нос, сочинял озорные частушки».
Что бы подумала Анна Изряднова, если бы понравившийся ей «вербочный херувим» взял бы и высморкался в свой зеленый галстук? Впрочем, Анна Вторая относилась к нашему герою гораздо снисходительнее, нежели Анна Первая (Сардановская).
Спустя год после знакомства, в марте 1914 года Есенин и беременная от него Изряднова стали жить вместе, но невенчанными. «В конце декабря у меня родился сын, – вспоминала Изряднова. – Есенину пришлось много канителиться со мной (жили мы только вдвоем). Нужно было меня отправить в больницу, заботиться о квартире. Когда я вернулась домой, у него был образцовый порядок: везде вымыто, печи истоплены и даже обед готов и куплено пирожное: ждал. На ребенка смотрел с любопытством, все твердил: “Вот я и отец”. Потом скоро привык, полюбил его, качал, убаюкивая, пел над ним песни. Заставлял меня, укачивая, петь: “Ты пой ему больше песен”. В марте поехал в Петроград искать счастья. В мае этого же года приехал в Москву, уже другой. Был все такой же любящий, внимательный, но не тот, что уехал. Немного побыл в Москве, уехал в деревню, писал хорошие письма. Осенью опять заехал: “Еду в Петроград”. Звал с собой…»
Давайте включим внутреннего психолога, который живет в каждом из нас, и перечитаем этот отрывок, «вникая между строк». «У меня родился сын», – пишет Изряднова. «У меня», а не «у нас» – это весьма важное различие. Читаем дальше: «Есенину пришлось много канителиться со мной». Обратите внимание – с Анной Есенин «канителился», а о квартире «заботился». Логично, не так ли? О квартире нужно заботиться, поскольку она сама о себе не позаботится, а вот с беременной женой, пусть даже и невенчанной, одна канитель, нудная и тоскливая. Весной Есенин на два месяца уезжает в Петроград, лето проводит в Константинове, а осенью опять уезжает в Петроград… И звал ли он Анну с собой на самом деле? Складывается впечатление, что этот пассаж она добавила от себя, чтобы не выставлять любимого мужчину окончательным эгоистом.
