Через несколько дней тот же И. В. Грузинов записывал: «Угол Тверской и Триумфальной-Садовой. Пивная. Тусклый день. Два-три посетителя. На полу окурки, сырые опилки. Искусственные пальмы. На столиках бумажные цветы. Половые в серых рубахах. У каждого на левой руке грязноватая салфетка».
Словом, не «Метрополь» и не гостиница «Люкс». Так что же привело туда нашего героя и его друзей – Грузинова и А. М. Сахарова? Сергею Александровичу не терпелось познакомить их с новой поэмой «Гуляй поле», посвящённой Гражданской войне:
Кончив читать, Сергей Александрович с детским задором заявил Грузинову:
– Что мне литература? Я учусь слову в кабаках и ночных чайных. Везде. На улицах. В толпе.
Показывая на Сахарова:
– Вот этот человек сделал для меня много. Очень много. Он прекрасно знает русский язык.
Снова, обращаясь к Грузинову:
– Я ломаю себя. Давай мне любую теорию. Я напишу стихи по любой теории. Я ломаю себя.
Пивная работала до двух часов ночи, и приятели не спешили покинуть неприглядное заведение – ждали выступление Марии Артамоновой. Но вот зазвучала «Венгерка». «Из-за кулис, уже танцуя, появляется пленительная цыганка. Её движения плавны, чётки. В линиях вытянутых рук что-то индийское или египетское, каждый жест запоминается. Вся она полна обаяния, всё в ней берёт в полон».
Есенин был поклонником таланта Артамоновой и бывал у неё. Мария жила в Петровском парке, в бывшей даче коннозаводчика Телегина. Цыганка танцевала для Сергея Александровича, а он читал ей стихи и называл Мариулой.
«Это же государство в государстве». 7 сентября Есенин приехал в Баку. В гостинице сразу встретился со старым приятелем Яковом Блюмкиным. И сразу между ними возник конфликт с угрозой оружием. Конфликт был нешуточный, а опасность вполне реальной.
Вот как описывал А. Кацура этого «героя» в книге «В погоне за белым листом» (М., 2000): «Яков Блюмкин, кожаная тужурка, револьвер в кармане, затуманенный кокаином взор. Однажды в табачном дыму достал он из кармана пачку белых бумажек и сказал с философской неторопливостью:
– Что есть человеческая жизнь? Дым и тлен. Какова цена? Вот она вся! – И он показал присутствующим бумаги, подняв их над головой.
Это были бланки на расстрел, заранее подписанные председателем Всероссийской чрезвычайной комиссии.
– Подписано самим Дзержинским? – спросил Осип Мандельштам, поймав взгляд чекиста. – Не верю.
– То есть как? – изумился Блюмкин. – Кому это ты не веришь?
– Тебе, – спокойно отвечал Мандельштам. – Дай взглянуть, тогда поверю.
– Держи. – И царственным жестом чекист протянул поэту всю пачку бумаг.
Сделав вид, что внимательно рассматривает бланки, Мандельштам вдруг остервенело начал рвать их на клочки. Обрывки с лёгким шуршанием падали на пол, а в кафе всё замерло. Блюм-кин достал револьвер.
– Сегодня ты будешь первым, кого я впишу в эту бумагу. У меня ещё кое-что найдётся».
Дело происходило в литературном кафе. Все там знали друг друга, знали и Блюмкина, любителя поэзии. Поэтому кто-то решился выбить револьвер из его рук. Другие стали уговаривать Якова не горячиться: Мандельштам, мол, не от мира сего и вообще тронутый. Уговорили.
У Есенина защитников не было, и он счёл благоразумнее скрыться: в этот же день уехал в Тифлис. На юге (Баку, Тифлис, Батуми) Сергей Александрович прожил полгода, останавливаясь в основном у друзей. 13 сентября написал стихотворение «На Кавказе», в котором объяснял причины, понудившие его расстаться с Москвой:
