Как-то П. И. Чагин увидел своего гостя грустно склонившимся над жёлобом, по которому в водоём текла вода, чистая и прозрачная, сверкающая на солнце.
С. Есенин и П. И. Чагин
– Смотри, до чего же грязный жёлоб, – воскликнул Есенин и, приблизившись к Петру Ивановичу, добавил: – Вот такой же проржавевший жёлоб и я. А ведь через меня течёт вода даже почище этой родниковой. Как бы сказал Пушкин – кастальская! Да, да, а всё-таки мы оба с этим жёлобом – ржавые.
С поездкой (да ещё с женой) Сергея Александровича на Кавказ его друзья и близкие связывали надежды на то, что в условиях, благотворных для творчества, он перестанет пить. Эти надежды оправдались только частично. «Знаю, что ты больше всего хочешь знать о том, пьёт ли Сергей, – писала Софья Андреевна матери. – В сто раз меньше, чем в Москве. Там выделялись дни, когда он не пил, здесь выделяются дни, когда он пьёт. Я не могу ничего обещать тебе и не могу ни во что верить сама. Знаю, вижу только, что он старается, и у меня впереди не мрак и ужас, а какие-то зори. Вот странная у меня жизнь сейчас – всё зависит от одного единственного – пьёт ли Сергей. Если он пьёт – я в таком ужасе и горе, что места себе не нахожу. И всё так черно кругом. Потому что знаю, что он погибнет. А когда он не пьёт, то я так счастлива, что дух перехватывает.
Ты скажешь, что я влюблённая дура, но я говорю, положа руку на сердце, что не встречала я в жизни такой мягкости, кротости и доброты. Мне иногда плакать хочется, когда я смотрю на него. Ведь он совсем ребёнок, наивный и трогательный. И поэтому, когда он после грехопадения – пьянства кладёт голову мне на руки и говорит, что он без меня погибнет, то я даже сердиться не могу, а глажу его больную головку и плачу, плачу.
Ну, вот я и в сантименты пустилась. Так уж к слову пришлось. Я могу много таких листиков исписать рассказами о своих радостях и страданьях. А так как ты любишь всё точно и аккуратно, то скажу тебе, что, в общем, радости, настоящего подлинного счастья гораздо больше, чем мучений, и мне хорошо, хорошо. Столько я вижу любви, внимания, ласки. И от своей любви хорошо. И всё это растёт с обеих сторон с каждым днём. Ну, разве это можно описать. Какие здесь слова!»
Конечно, Толстая, не желая тревожить мать, смягчала ситуацию; в письме к Наседкину она была более откровенна: «Изредка, даже очень редко, Сергей брал хвост в зубы и скакал в Баку, где день или два ходил на голове, а потом возвращался в Мардакяны зализывать раны. А я в эти дни лезла на все стены нашей дачи, и даже на очень высокие».
После одного из таких «скачков» Есенин попал в отделение милиции, где вёл себя настолько вызывающе, что был там избит, и стражи порядка не хотели выпускать его из своих рук. Поэта спасло вмешательство П. И. Чагина.
«Глубокоуважаемая Софья Андреевна, – писал Пётр Иванович Толстой. – Только что звонили из 5-го района по просьбе Сергея – очевидно, приходит в себя, просит принести ему переодеться и что-нибудь покушать. Просьба обращена к Вам.
Попутно рапортую последнюю сводку с боевого есенинского фронта. Вечером вчера после операции над флюсом я застал его у отца уже тёпленьким и порывающимся снова с места, несмотря на все уговоры лечь спать. Я начал его устыжать, на что он прежде всего заподозрил… Вас в неверности… со мной (поразительный выверт пьяной логики!), а потом направился к выходу, заявив, что решил твёрдо уехать в Москву.
Во дворе при выходе он походя забрал какую-то собачонку, объявил её владелице, что пойдет с этой собачонкой гулять, хозяйка подняла визг, сбежалась парапетская публика, милиция, и Сергей снова в тихом пристанище – в 5-м районе. Телефонными звонками сейчас же милицейское начальство мной было предупреждено с выговором за первые побои и недопустимости повторения чего-либо в том же роде. Я предложил держать его до полнейшего вытрезвления, в случае буйства связать, но не трогать. Для наблюдения за этим делом послал специального человека».
Конечно, Софья Андреевна тут же выехала в Баку, о результате своей поездки сообщила В. Наседкину:
