– Смерти моей ждала! Десять лет прошло, а у меня и сейчас, как вспомню, сердце зайдётся обидой, кажется, ввек ей этого не забуду! До конца не прощу.
– Но это ведь так понятно! – пробовала возразить Надя. – Чисто крестьянская психология: горе горем, а дело надо делать вовремя: помрёт сын – не до шитья будет, саван должен лежать наготове. Она крестьянка, а не кисейная барышня, не дамочка – ах да ох! Вот и шьёт, а слёзы ручьём.
Есенин смотрел на Наденьку с изумлением: рассуждения её вроде бы одобрил, но сердцем не принял. «С тех пор, – говорила Вольпин, – он никогда не заговаривал со мной о той давней своей обиде, им до конца не прощённой! Но я помнила долго, всегда помнила. И спрашивала себя: почему он упорно сам в себе нагнетает это чувство – обиду на мать?»
Надя была молода но уже выработала собственные взгляды на жизнь. Как-то И. В. Грузинов, друг Сергея Александровича, опекавший Вольпин, встретив её в кафе поэтов, спросил в лоб:
– Надя, я вижу, вы полюбили Есенина? Забудьте, вернее, вырвите из души. Ведь ничего не выйдет.
– Но ведь уже всё вышло, – усмехнулась Надежда.
Грузинов с ужасом смотрел на неё.
– А Сергей уверяет, что…
– …что я не сдаюсь? Так и есть, всё верно. Не хочу «полного сближения». Понимаете… Я себя безлюбой уродкой считала, а тут вот полюбила. На жизнь и смерть!
И двадцатилетняя девушка высказала кредо на своё чувство к поэту:
– Я не так воюю за встречную любовь, как берегу в себе неугасимый огонь.
…Июнь 1920 года. Как-то Есенин и Надя загулялись и поздно спохватились, что надо бы поужинать. Зашли в кафе «Домино». Официантка виновато сказала, что ничего мясного уже нет, и вообще нет ничего – только жареная картошка, да и та на подсолнечном масле.
– А я люблю картошку на подсолнечном масле! – заявил Сергей Александрович.
Заняли столик. В среднем ряду, ближе к кухне, сидел В. Маяковский и курил. Есенин спохватился, что у него кончились папиросы. Растерянно оглядываясь, кивнул на Маяковского:
– Одолжусь у него.
Пошёл. Веско, даже величественно, Маяковский говорит:
– Пожалуйста! – и открывает портсигар.
– А впрочем, – добавляет он, – не дам я вам папиросу.
На лице Есенина недоумение и детская обида («Да, именно детская!» – вспоминала Вольпин), и он говорит Наде:
– Этого я ему никогда не забуду.
И не забыл. Отношения между поэтами так никогда не наладились, хотя попытки к этому были.
Вскоре встречи с Есениным были прерваны его поездкой в Харьков и увлечением Женей Лившиц. После Харькова были Константиново и турне на Кавказ, которое Надя называла сборами в Персию. Уезжая, Сергей распорядился:
– Жди!
Этот наказ-приказ возмутил Вольпин:
– Я в мыслях осудила Сергея за эту его попытку оставить меня за собой ожидающую, чтобы и после продолжать мучительство.
Осенью встречи возобновились. На книжке «Трерядница», подаренной девушке, поэт написал: «Надежде Вольпин, с надеждой. Сергей Есенин». Она решила, что Сергей Александрович думает о её творческих успехах, но скоро поняла, что ошиблась и описала эпизод у топящейся печки в лавке поэтов:
«Бурная атака. С ума он сошёл, прямо перед незавешенной витриной. Хрупкая с виду, я куда сильнее, чем кажусь. Натиск отбит. Есенин смотрит пристыженным и грустным. И вдруг заговорил – в первый раз при мне – о неодолимой, безысходной тоске.
– Полюбить бы по-настоящему! Или тифом, что ли, заболеть!
„Полюбить бы“ – это, понимаю, мне в укор. А про тиф… Врачи тогда говорили, будто сыпной тиф несёт обновление не только тканям тела, но и строю души».
В любви к Вольпин поэт не объяснялся. Она на это и не надеялась. Но, как бы оправдываясь перед девушкой, однажды обронил:
– Я с холодком.
Помолчав добавил:
– Не скрою, было, было. В прошлом. Сильно любил. Но с тех пор уже никогда. И больше полюбить не смогу.
Конечно, Надя знала стихотворение «Зелёная причёска» с посвящением константиновской помещице и выпалила:
– Кашину! Её?
– Ну что вы! Нет! – небрежно бросил Есенин.
«Слишком небрежно», – отметила Вольпин про себя и назвала Зинаиду Райх.
Сергей Александрович решительно отвёл и это предположение. Но по тому, как он это сделал, Надя поняла, что попала в самую точку. В воспоминаниях она писала, что за все годы близости с Есениным она ни разу не усомнилась: он так и не изжил мучительную любовь ко второй жене.
Осенью в Москве появилась харьковчанка Женя Лившиц, затем в поле зрения поэта попала сотрудница ВЧК Галина Бениславская. Но пока он держался Вольпин. «Мы в моей комнате в Хлебном, – записывала Надя, – смирно, после отбитой атаки, сидели рядышком на тахте.
– Говори, говори, – просит он. – Мне радостно слушать, когда тебя вот так прорвёт.
Надя говорила о самом поэте, и вдруг в его глазах увидела слёзы.
– Что, сердитесь на меня? – спрашивает она. – Больше никогда и не заглянете?
– Нет, почему же. Может быть, так и лучше… И, помолчав, добавляет:
– В неутолённости тоже есть счастье.
Но вот в один из осенних дней она записала о своём опрометчивом визите в Богословский переулок:
«Есенин смущённо произносит:
– Девушка.
И сразу на одном дыхании:
– Как же вы стихи писали?
