Поступь промышленной цивилизации Есенин уподобляет охоте на волка, а его гибель в жестокой схватке – собственной судьбе:
Вот вам и «ко всему проводимому, к принципам советской власти вполне лоялен» (из ответа следователю ВЧК 20 сентября 1920 года). Лояльность – это далеко не согласие, а лишь принятие данности, вольное или невольное, но чаще последнее.
Пятнадцать месяцев Есенин находился за границей. Сразу после возвращения на родину пришёл в «Стойло Пегаса». Вольпин вспоминала:
«Уже с порога увидела Дункан. Женщина красивая, величественная одиноко сидела в левом углу, в „ложе имажинистов“. Видно, что рост у неё немалый. На длинной полной шее, как на колокольне луковка купола, подана зрителю маленькая, в ореоле медных волос голова. Мелкие правильные черты; если что и выражают, то разве что недовольство и растерянность.
Ей сорок четыре. Выглядит она отнюдь не моложе своих лет. По её счёту ей тридцать. Ну, молодись на тридцать пять! Так нет же: Изадора рисует себе наивные губки бантиком, строит личико юной семнадцатилетней девчушки! И от этих её потуг поблёкшие в страстях и горестях тускло-голубые глаза кажутся совсем уж старушечьими».
Дункан первая сказала, что Есенин гений и не раз повторяла это. Характерен её разговор на эту тему с американским журналистом Уолтером Дюранти, состоявшийся в кафе имажинистов в первые дни августа. Дюранти записал его:
«Однажды вечером я сидел с Изадорой Дункан в „Стойле Пегаса“, где поэты устраивали вечеринку. Это сводилось к тому, что поэты один за другим поднимались на маленькую эстраду в конце зала и читали свои стихи. Похоже, что для поэтов это был самый идеальный вечер. Есенин сидел там, более пьяный и более агрессивный, чем обычно, и, когда он оставил нас перед тем, как пришёл его черёд выступать, я не мог удержаться, чтобы не спросить у Изадоры, почему она вышла замуж именно за него. Её этот вопрос не обидел. „Сегодня он не в лучшей форме, бедный Серёжа, – признала она, – но есть одно обстоятельство, и мне хотелось бы, чтобы вы о нём знали. Всё дело в том, что этот парень гений. Все мои любовники были гении. Это единственное, на чём я настаиваю“.
Мысленно я поднял брови, но не стал с ней спорить. Спустя минуту или две Есенин, пошатываясь, подошёл к эстраде, чтобы занять на ней своё место. Кафе было переполнено всевозможными посетителями, поэты и их девушки разговаривали в полный голос, у меня за спиной две проститутки с Тверской улицы шумно торговались с прижимистым клиентом, в углу около входной двери двое пьяных лениво бранились с извозчиком, который требовал, чтобы они заплатили, если хотят, чтобы он ожидал их неопределённое время.
Есенин начал читать одну из своих поэм – „Чёрный человек“. Поначалу голос его звучал низко и хрипло, но постепенно музыка стихов завладела им, и голос загремел с полной силой. Поэма была сырой и грубоватой, но полной жизненной силы и правды. В ней описывалось состояние пьяницы, находящегося на грани белой горячки, которому чудится лицо негра, ухмыляющегося ему. Лицо это не злобное, но оно повсюду – заглядывает ему через плечо в зеркало, когда он бреется, лежит рядом с ним на подушке, выглядывает между туфель по утрам, когда поэт встаёт и одевается.
Я знал историю этой поэмы. Лицо негра было лицом Клода Маккэя, негритянского поэта, который приезжал в Москву за год или больше до этого и подружился с Есениным. Есенин был тогда очень близок к белой горячке, и его стихи казались правдивыми, они выражали то, что он чувствовал и знал.
Когда его голос повысился, в кафе воцарилась полная тишина. Строчка за строчкой завладевали сознанием этой шумной толпы и заставляли их цепенеть от ужаса. Это было страшно – слушать агонию душевного калеки, а Есенин заставлял их ощущать этот ужас. Победа эмоций, передающихся от художника к публике.
Когда он кончил читать, наступила полная тишина. Все присутствующие – извозчики, спекулянты, проститутки, поэты, пьяницы – все сидели не двигаясь, с побледневшими лицами, открытыми ртами и глазами, полными муки. Тогда Изадора, которую ничто не могло смутить, спокойно сказала мне:
