– Вы всё ещё думаете, что в моём маленьком крестьянине нет гениальности?»
Рюрик Ивнев
Зарубежный вояж сильно изменил Есенина. Рюрик Ивнев, случайно встретившийся со старым другом в «Стойле Пегаса», был неприятно удивлён этим:
«Я всматривался в Есенина. Он как будто такой же, совсем не изменившийся, будто мы и не расставались с ним надолго. Те же глаза с одному ему свойственными искорками добродушного лукавства. Та же обаятельная улыбка, но проглядывает, пока ещё неясно, что-то новое, какая-то небывалая у него прежде наигранность, какое-то еле уловимое любование своим „европейским блеском“, безукоризненным костюмом, шляпой. Он незаметно для самого себя теребил свои тонкие лайковые перчатки, перекладывая трость с костяным набалдашником из одной руки в другую.
Публика, находившаяся в кафе, узнав Есенина, начала с любопытством наблюдать за ним. Это не могло ускользнуть от Есенина. Играя перчатками, как мячиком, он говорил мне:
– Ты ещё не обедал? Поедем обедать? Где хорошо кормят? В какой ресторан надо ехать?
– Серёжа, пообедаем здесь, в „Стойле“. Зачем куда-то ехать?
Есенин морщится:
– Нет, здесь дадут какую-нибудь гадость. Куда же поедем? – обращается он к Шнейдеру.
Кто-то из присутствующих вмешивается в разговор:
– Говорят, что самый лучший ресторан – это „Эрмитаж“.
– Да, да, „Эрмитаж“, конечно, „Эрмитаж“, – отвечает Есенин, как будто вспомнив что-то из далёкого прошлого.
Айседора Дункан улыбается, ожидая решения.
Наконец все решили, что надо ехать в „Эрмитаж“. Теперь встаёт вопрос, как ехать.
– Ну конечно, на извозчиках.
Начинается подсчёт, сколько надо извозчиков.
– Я еду с Рюриком, – объявляет Есенин. – Айседора, ты поедешь…
Тут он умолкает, предоставляя ей выбрать себе попутчика. В результате кто-то бежит за извозчиками, и через несколько минут у дверей кафе появляются три экипажа. В первый экипаж садятся Айседора с Ирмой, во второй Шнейдер с кем-то ещё. В третий Есенин и я. По дороге в „Эрмитаж“ разговор у нас состоял из отрывочных фраз, но некоторые из них мне запомнились. Почему-то вдруг мы заговорили о воротничках. Есенин:
– Воротнички? Ну кто же их отдаёт в стирку! Их выбрасывают и покупают новые.
Затем Есенин заговорил почему-то о том, что его кто-то упрекнул (очевидно, только что, по приезде в Москву) за то, что он, будучи за границей, забыл о своих родных и друзьях. Это очень расстроило его.
– Всё это выдумки – я всех помнил, посылал всем письма, домой посылал доллары. Мариенгофу тоже посылал доллары.
После паузы добавил:
– И тебе посылал, ты получил?
Я, хотя и ничего не получал, ответил:
– Да, получил.
Есенин посмотрел на меня как-то растерянно, но через несколько секунд забыл об этом и перевёл разговор на другую тему».
Между друзьями легла невидимая граница, которая в ресторане, где Есенин вёл себя как капризный барин, обозначилась ещё зримее.
Где-то в двадцатых числах августа имажинисты отмечали в своём кафе возвращение Есенина из-за границы. Дункан на этой вечеринке уже не было, вместо неё Сергей Александрович пригласил Н. Вольпин. Увидев её, А. Мариенгоф с намёком бросил:
– А вы располнели.
– Вот и хорошо: мне мягче будет, – усмехнулся Есенин и похозяйски обнял Надю за талию.
Застолье тем временем разворачивалось. Заговорили о поэзии.
– Кто не любит стихи, – заявил Есенин, – вовсе чужд им, тот для меня не человек. Попросту не существует!
Его попросили почитать стихи. Он охотно согласился. Одно из стихотворений оказалось посвящённым Миклашевской. Кто-то обронил:
– Говорят, на редкость хороша?
– Давненько говорят. Надолго ли хватит разговору? – последовало в ответ.
Есенин с усмешкой отозвался:
– Хватит… года на четыре.
Укол (если не хамство) в свой адрес Надя стерпела, но здесь не выдержала и вступилась за отсутствующую соперницу:
– Что на весь пяток не раскошелитесь?
Тут прозвучал чей-то совет Есенину:
– Не упустите, Сергей Александрович, если женщина видная, она всегда капризна. А уж эта очень, говорят, интересная.
Есенин поморщился и бросил:
– Только не в спальне!
На это кто-то из сидевших за столом перевёл разговор на Вольпин:
– На что они вам, записные красавицы? Ведь вот рядом с вами девушка – уж куда милей! Прямо персик!
Есенин отозвался и на эту реплику. В голосе его прозвучали нежность и сожаление:
– Этот персик я раздавил!
Надя отпарировала:
– Раздавить персик недолго, а вы зубами косточку разгрызите!
– И всегда-то она так – ершистая! – заметил Сергей Александрович и, крепко обняв Надю, разоткровенничался, видимо, не ощущая цинизма своих слов:
– Вот лишил девушку невинности и не могу изжить нежность к ней, – помолчал и добавил: – Она очень хорошо защищается!»
Есенину не было свойственно постоянство в отношениях с женщинами. Уже через несколько дней после памятного вечера он заявил Наде:
– Вам нужно, чтобы я вас через всю жизнь пронёс – как Лауру[44].
