— Вот! Чего писать? — с готовностью достал он из портфеля блокнот.
— Дайте, я сама, — взяла она у него вечное перо и, быстро написав две строчки, вернула блокнот.
Шнейдер, прочитав их, покачал головой. «В случае моей смерти наследником является мой муж Сергей Есенин-Дункан».
Он улыбнулся:
— Айседора, вы ведь летите вместе, и если, не дай бог, случится катастрофа, погибнете оба…
— О чем вы говорите? — спросил Есенин.
Айседора обняла Есенина:
— Я об этом не подумала! Дайте я допишу! «А в случае его смерти наследник — мой брат Августин Дункан». — Она поставила число и подпись.
— Вот… сохраните, мало ли что!
Рядом затарахтел самолет. Есенин дернул Дункан за рукав:
— Изадора, нас зовут! Пошли!
— Yes! Серьеженька! Марш! Идем, мой муж! Моя жизнь! Мы вместе! — Она крепко прижалась к нему.
— Ничего, Изадора! — махнув отчаянно рукой, засмеялся Есенин. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Ничего, хрен с ним!
Под аплодисменты всех провожающих и пение «дунканятами» «Интернационала» супруги Дункан-Есенины залезли в самолет.
«Это есть наш последний и решительный бой», — пели детские голоса.
Самолет, оглушив всех воем мотора, быстро пробежал по аэродрому, отделился от земли и вскоре превратился в небольшой силуэтик на сверкающем голубизной небе.
17 мая 1922 года Сергей Есенин и Айседора Дункан прибыли в Берлин. В то время город представлял собой весьма пеструю картину русской эмиграции. Там выпускались русские газеты, работали русские театры, русские школы и церкви. Литературные клубы, библиотеки, кабаре заполняли русские писатели, художники, музыканты, актеры. Помимо этой русской интеллектуальной аристократии, в Берлине обитало полным-полно разорившихся купцов, безработных и оттого озлобленных белогвардейцев и просто откровенных авантюристов.
В роскошном отеле «Алдон», где супружеская чета Дункан-Есениных заняла апартаменты из двух больших комнат, их с первых же дней осаждала толпа репортеров и журналистов.
— Газета «Накануне» — представился один из них. — Мой вопрос Айседоре Дункан: что вы скажете о большевистской Москве и о вашем муже Сергее Есенине, который пользуется в Москве не самой доброй славой?..
Ослепительно улыбаясь, Дункан ответила:
— Я увезла Есенина из России, где условия жизни пока еще трудные. Я хочу сохранить его для мира. Но, несмотря на лишения, русская интеллигенция с энтузиазмом продолжает свой тяжкий труд по перестройке всей жизни. — Она обняла Есенина. — Я люблю Езенин!
— Господин Есенин, — ослепил их магниевой вспышкой другой журналист, — расскажите, пожалуйста, о России вообще.
— Ну… Я… Я люблю Россию! — Он замялся. Если Айседора чувствовала себя среди журналистской толпы как рыба в воде, то Есенин, воспринимаемый ими лишь как молодой муж всемирно известной танцовщицы, ощущал себя крайне неловко. — Россия не принимает иной власти, кроме советской, и только здесь, среди вас, за границей, я понял совершенно ясно, как велика заслуга русской революции, спасшей мир от безнадежного мещанства!..
Айседора почувствовала его озлобленное настроение и, когда с разных сторон на Есенина посыпались провокационные вопросы, отчаянно замотала головой и обняла его, словно ребенка, защищая от опасности.
— Нет! Нет! Я и Сергей Александрович устали с дороги. Вечером будем в кафе «Леон», в Доме искусств. Приходите туда. Гуд бай!
Почувствовав поддержку, Есенин прикрикнул:
— Вам сказали, прочь!.. Пошли прочь с дороги!
Уже на следующий день после приезда Есенин выступил в Берлинском доме искусств, в зале, до отказа забитом эмигрантской толпой, состоящей из модно одетых девиц, мелких дельцов, озлобившихся от неудач бывших хозяев жизни. Вся эта публика, пахнущая потом и дешевыми духами, в клубах сигаретного дыма, ждала скандала. Как же, приехал совдеповский хулиган Есенин со своей всемирно известной босоножкой!
За одним из столиков писатель Алексей Толстой со своей женой и ярым черносотенцем, писателем Алексеем Ремизовым, дочитывал свои воспоминания о недавно расстрелянном в застенках ВЧК Николае Гумилеве:
— «Я не знаю подробностей его убийства, но, зная Гумилева, думаю, что, стоя у стены, он не подарил палачам-чекистам даже взгляда смятения и страха… — Голос его охрип от волнения. — Хмурая тень его, негодуя, отлетела от обезображенной, окровавленной, страстно любимой родины!» — Толстой трижды истово перекрестился, достал платок и вытер набежавшие слезы. Плакали многие. Ремизов, налив в рюмку водки, провозгласил торжественно:
— Друзья! Помянем всех мучеников, принявших смерть от врагов России!
Мужчины дружно встали и, не чокаясь, выпили. Не успели еще все сесть, как вбежал Николай Минский — поэт и драматург, один из организаторов этого вечера, и объявил то, чего все так долго ждали, ради чего, собственно, и собрались:
— Господа! Господа! Пришел Есенин!
Все зааплодировали, многие повскакивали из-за своих столиков. Лица женщин засияли восторгом: «Есенин! Е-се-нин!..»
