Он вошел в зал уверенной легкой походкой, одетый с иголочки в светлый костюм и белые туфли. Вслед за ним, чуть поотстав, шла улыбаясь Дункан, в красном платье с глубоким вырезом, на ее плечах развевался большой красный шарф.
Одобрительный гул голосов, аплодисменты, вспышки фотоаппаратов сопровождали их все время, пока они шли по залу, улыбаясь и раскланиваясь по сторонам.
— Серега! Брат! Здорово! — обрадованно закричал Сандро Кусиков, пробираясь между столиками.
— Здорово, эмигрант! — Есенин тоже был искренне рад увидеть здесь друга. После объятий и троекратных лобызаний он спросил:
— Ты где сидишь?
— Да я там с Эренбургом…
— Давайте к нам! Садись, давно не виделись! — не отпускал он Кусикова. Официант услужливо подставил к столику Есенина еще стулья. Вслед за Кусиковым подошел Эренбург, и они тоже обнялись, как старые знакомые.
— Примите мои поздравления, мадам! — сказал, целуя руку Дункан, Эренбург. — Вы покорили Европу и Советскую Россию! Настоящий фурор!
— Oh, yes! Россия! Революция! Интернационал! — поблагодарила она Эренбурга за комплимент. Услышав слово «Интернационал», какой-то крепко подвыпивший эмигрант заорал во все горло, обращаясь к Айседоре и размахивая руками:
— Да здравствует Интернационал!
— Да здравствует! Yes! — помахала она в ответ ему рукой. — Song! Зпоем! «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов!» — начала она. Часть публики встала, так как «Интернационал» был тогда официальным гимном РСФСР, и подхватила пение, другая тут же начала топать, свистеть и кричать: «Долой! К черту вашу совдепию!..» Николай Минский неистово стучал вилкой по графинчику, пытаясь утихомирить людей. Назревал скандал. Тогда Есенин вскочил на стул и закричал:
— Я русский поэт, мать вашу, и не позволю издеваться над гимном моей страны! А свистеть я могу похлеще всех вас, вместе взятых!
Он засунул пальцы в рот и засвистел так, что девицы и старики, сидящие за ближними столиками, закрыли ладонями уши. Какой-то мрачный тип полез к Есенину драться, но Кусиков, загородив собой Есенина, схватил нож со столика: «Зарэ-э-э-жу-у-у! — крикнул он с грузинским акцентом. — За-рэ-жу-у! Как бешеную сабаку!» — и тип быстро ретировался.
— Сергей Александрович! Сергей Александрович! — умоляюще сложил руки Минский. — Почитайте свои стихи, и все успокоятся, я знаю! Пожалуйста! Иначе весь вечер полетит к черту!..
Есенин высоко поднял руку и, когда зал стал немного успокаиваться, рубанул ею воздух и начал неожиданно тихо, с горечью глядя на окружающих:
Эти слова, эти строчки правды про слушающих его людей словно ударили присутствующих под-дых. И как всегда, душа нараспашку, своею болью — по чужим сердцам:
И, словно желая поговорить с каждым в отдельности, Есенин медленно пошел между сидящими за столиками эмигрантами.
Хриплый, трагический голос, тоской горящие глаза Есенина, отчаянные жесты взволновали окружающих до спазмов в горле, у многих непроизвольно потекли по щекам слезы.
