Полковник брезгливо провел ладонями по крашеной крышке стола – еще недавно здесь красовалось зеленое теплое сукно, поднялся, прошелся по кабинету. Пол раздражающе скрипел, словно напоминал, что привык укрываться ковром. Выпить бы сейчас рюмку ароматного коньяка, закусить персиком, выгнать этого пастуха и уехать до утра… Эх, есть куда уехать, вернее, было, все было. И коньяк в столе имеется, но пить можно лишь одному, заперев дверь, а потом жевать горькие кофейные зерна либо сосать противный леденец. Разве это жизнь? Нельзя ни коньяка выпить, ни подчиненного прогнать, плохая жизнь настала, на пенсию пора. Сейчас он – начальник УВД, третий человек в районе. А стать пенсионером – сидеть на веранде и слушать болтливых стариков.
Отари все понимал, о коньяке в столе знал и куда полковник сейчас с удовольствием уехал бы, догадывался. Майор не мог понять, кто позвонил и почему позвонил? Кого они со Львом Ивановичем задели, какой камешек толкнули, что тот, сорвавшись, ударил по начальству?
Полковник сел не за свой стол, а за приставной, напротив Отари, давая понять, что официальная часть закончена, сейчас прозвучит несколько слов задушевных.
– Дорогой Отари, предстоит внеочередная аттестация. Скоро министерство пришлет комиссию, проведут комплексную проверку. Тебе не надо объяснять, в большом хозяйстве, особенно в твоем, не может все блестеть. Что комиссия ищет, то и найдет. Пыль ищет – пыль найдет, грязь ищет – грязь найдет.
– Грязи в моем отделе нет, товарищ полковник, – не выдержал Отари.
– Ты мальчик? Тебе что, погоны жмут или партбилет мешает?
– Не надо меня пугать, товарищ полковник! – Отари встал, и начальник, чтобы не смотреть снизу вверх, тоже поднялся. – Я в рапорте все изложил: если не ошибаюсь и готовится убийство, то мы обязаны…
– Замолчи! – полковник хотел крикнуть, но голос сорвался, лишь жалобно взвизгнул.
Отари посмотрел в его немолодое лицо, обычно загорелое, а сейчас болезненно желтое, даже усы перестали отливать серебром, казалось, поредели, словно побитые молью, – и подумал о себе нехорошо. В человеческих отношениях редко бывают правые и виноватые, каждый немножко и то и другое.
– Слушай, Гиви, мы с тобой не друзья, но мы люди, мужчины, в конце концов. Было время, и ты прятался, и я отступал, загораживался, на больничный уходил. Может, хватит? – Отари снова сел.
– Как ни перестраивайся, на яблоне не вырастут груши. – Полковник вернулся за свой стол, но не сел, как обычно, прямо, а навалился на крышку грудью, почти прилег. – Дерево долго растет, корней много имеет, с соседними переплетается, если их рубить и из-под земли вытащить, дерево умрет.
– Мы с тобой на земле живем, – ответил Отари, – Не могу больше прятаться, устал, пойми, силы кончились – уйду.
– Ты мальчик, – полковник вздохнул. – Думаешь, мы с тобой уйдем, на наше место стерильные придут? Глупости все, – вяло махнул он рукой. – У дерева не только корни, у него и ветви, я их вырастил, обязан беречь. Я исповедоваться не могу, да и желания не имею. Оставь угон, занимайся делом.
– Извини, Гиви, не могу, – ответил Отари. – После нашего разговора тем более не могу.
Полковник, уже скорее по инерции, безнадежным голосом продолжал:
– Сейчас в Верховном суде процесс идет, многое вытащили, но и осталось порядочно, скамейки там длинные, свободное место всегда найдется.
– Я в жизни ни рубля не взял! За моим столом только друзья сидят. Лишнее говоришь! – Отари ударил кулаком по приставному столику, и крышка треснула по всей длине.
– Видишь, все целое, пока не ударить как следует. Иди, живи как знаешь.
– Хорошо. – Отари поднялся, хотел расколовшийся стол сложить, но он распадался.
– Заменим, старый совсем, – сказал полковник. – Иди. – В голосе его звучала не угроза, усталость.
– Результаты буду докладывать немедленно. – Отари пошел к дверям.
– Стой! Три года назад с чердака загородного дома девушка выбросилась. Помнишь?
– Дело вела прокуратура, меня даже за ворота не пустили, – быстро ответил Отари.
– Тогда не пустили, сегодня спросят, почему там не был… Иди. Да, скажи, Отари, отец, дед твой – как они, здоровы?
– Спасибо, здоровы. – Очень не понравился Отари этот вопрос полковника. С чего бы такая забота?
Отари очень не хотелось рассказывать Гурову о столкновении с начальством. Какой бы полковник ни был, а он его, Отари Антадзе, начальник, их внутренние дела москвича не касаются. В своем доме ты можешь ссориться, даже перестать здороваться, можешь ходить в нижнем белье, когда же друг к тебе придет, ты штаны наденешь. Но и промолчать о разговоре Отари не мог, так как полковник сообщил оперативную информацию, которая Гурову была необходима.
В девять часов вечера все того же дня, который растягивался беспредельно и грозил никогда не кончиться, Гуров сидел на веранде в доме Отари и смотрел, как хозяин ужинает. Чувствуя, что произошли какие-то неприятности и Отари трудно начать разговор, Гуров сказал беспечно:
