– Степаныч, помнишь его, тоже так полагал, так уже год под следствием, скоро суд. Если под вышку не подведут, у него «в особо крупных размерах» и иные дела, срок определят предельный. Там родного и захоронят: возраст, здоровье – пятнадцать лет не вытянет. Ты, Толик, молодой, крепкий, тебе куда как легче.
Толик, хотя и не знал за собой ничего, вспотел.
– Жаль Степаныча, по мне, он вполне приличный мужик.
– Считалось, приличный, но по старым правилам, а судить его станут по новым.
– Жаль, – повторил Толик, – только мне это ни к чему.
– Думаешь? – Иван Иванович снял очки, потер переносицу. – А девочка, что три года тому из чердачного окна выбросилась? Уголовное дело в сейфе прокуратуры пылится, так достанут папочку, пыль стряхнут.
– Я при чем? С девчонкой один из гостей занимался. – Толик облегченно вздохнул, выпил коньяка.
– А привез девочку кто? Опять же – Толик, и на второй этаж ты ее, пьяную, отнес и дверь комнаты снаружи запер. Содельник ты, Толик, годов так от пяти до десяти определят.
– Слушай, папаша, чего ты хочешь? С меня взять нечего, нету у меня ничего!
– Две руки, две ноги, мозги починим, человек получится. А человек в нашем многотрудном деле всегда сгодится.
Иван Иванович подозвал официантку, заказал еще коньяка, пока не принесли, молчал, давая Толику до конца осознать ситуацию.
– Ну, со знакомством, Толик. – Он разлил по рюмкам, чокнулся и выпил. – Я тебе буду на время заместо Степаныча, только строже.
– У тебя особняк, «Чайка»?
– У меня, Толик, голова, – ответил очень серьезно новый хозяин. – Дом, машину, золотишко отобрать можно, голову – нельзя. Жизнь отнять можно, но я ее буду защищать.
Не слова, не серьезность Ивана Ивановича добили Толика окончательно, а деловое спокойствие и равнодушие, будто говорит человек не о себе и не о жизни, а толкует о соседе, который поутру на рыбалку собрался, сейчас снасть готовит.
– И что я? – обреченно спросил Толик.
– Пока малое. – Иван Иванович протянул конверт. – В марте в «Приморской» пара влюбленных поселится, к ним еще один подгребет, пригляди за ними, познакомься. Я тебе звонить буду. – Он встал и, тяжело опираясь на массивную палку, двинулся к выходу.
«Телефон даже не спросил», – никчемно подумал Толик. Открыл конверт, вынул из него фотографии Майи, Артеменко, Кружнева и тысячу рублей.
Около восьми вечера Гуров лежал в своем номере, мучился головной болью, жалел себя и по привычке философствовал. Так, слегка только, поверху. По-настоящему, активно думать не хотелось. В оправдание своей бездеятельности он вспомнил слышанную давным-давно фразу: сыщик, который не умеет ждать, может спокойно переквалифицироваться в велосипедиста. Почему именно в велосипедиста, он не помнил, какие-то объяснения тогда приводились.
«Я начал работать в розыске сразу после университета, в неполных двадцать три, сейчас мне тридцать семь, прошло почти пятнадцать лет. Много это или мало? Я был худ, голубоглаз, восторженно-наивен, краснел в самые неподходящие моменты, оценивая тот или иной поступок, любил задавать простенький вопрос: «А это хорошо или плохо?» Отец учил: мол, если отбросить словесную шелуху о многосложности нашей жизни, то всегда остается ядрышко, имеющее либо положительный заряд, либо отрицательный. И я принял рассуждение отца за чистую монету. Мой папа большой мудрец, он, конечно, предвидел, что с возрастом я от упрощенного подхода откажусь. А хорошо это или плохо?
Сегодня у меня уже начали серебриться виски, оброс мясом и опытом, научился терпеть и ждать, но зачастую понятия не имею, что в конкретной ситуации хорошо, а что плохо. Сколько я раскрыл и не раскрыл убийств? Не раскрыл два, одно за меня раскрыли коллеги, другое, как мы выражаемся, висит. Из задержанных мною убийц никого не расстреляли, и личной ненависти ни к одному из них не испытывал. Исключая насильника малолетней. Так я и фамилии его не помню, и брал его Станислав Крячко, и признали его душевнобольным. Крошин убил наездника Логинова. Шутин – своего друга Ветрова и сам застрелился. Несчастный Качалин шарахнул по голове красавицу жену. Там, за Уралом, спивающийся Усольцев, сводя счеты с Астаховым, размозжил затылок невинному парню. Я ни разу не стрелял в человека, не вступал в рукопашную, пару раз мне, правда, перепадало – лечился. Романтическая у меня профессия: ложь, грязь, кровь, слезы, горе и, конечно, потрясающие запахи человеческих испражнений. Возможно, от меня самого уже попахивает? А ведь мне однажды хотели руку поцеловать», – вспомнил Гуров и почувствовал, что краснеет.
Он вспоминал сложные розыскные дела. Но встречались и убийства спонтанные, ножевые удары в пьяной дpаке, проломленные обрезком ржавой трубы головы. В таких случаях задерживали либо на месте, либо в ближайшие часы: работа не его, там сразу следователь напрямую выходит.
Преступления с заранее обдуманным намерением, расчетом и подготовкой… Что общего у тех, кто их совершил?
