— Не знаю, — качнул пленник головой. — Приказ мы получали по отдельности.
— Может быть, может быть, — задумчиво протянул Мишка.
— А чего это он такой откровенный? — вдруг спросил полицейский.
— А чего он тебе сказал такого, что мы и сами не знаем? — повернулся к нему Мишка. — Да и понимает, что начнет упрямиться, может и до поселка не дойти. У них в стране порядки особые. В бою умереть честь. Позор кровью смыть, себя убив, честь сохранить. А бездумно сдохнуть и оказаться брошенным на съедение зверью — позор. Как-то так.
— Что, и вправду себя убивают? — не поверил полицейский.
— Да. У них это называется обряд сепукку. Опозоренный себе живот специальным кинжалом режет слева направо, а его лучший друг, или тот, кого он сам попросит, после того ему голову срубает.
— Что, вправду сам себя режет? — охнул полицейский. — Это ж жуть, как больно.
— Честь дороже, — пожал Мишка плечами. — Самураев этому с детства учат. Что ни говори, а они воины. Не солдаты, а воины. Службой живут, со службы кормятся.
— Откуда ты знаешь наши обычаи? — спросил внимательно слушавший его пленник.
— Нашлись добрые люди, рассказали, — усмехнулся Мишка. — И про сепукку, и про харакири. И про то, что перед главным действом истинный самурай должен провести чайную церемонию, написать последние стихи и только потом все закончить.
— Слушая тебя, не удивлюсь, если ты скажешь, что знаешь нашу поэзию, — удивленно проворчал японец.
— Только несколько переводов, — качнул Мишка головой. — На русском ваши танка звучат не так. Но про «Книгу пяти колец» слышал.
— Поверить не могу, — покрутил пленник головой и невольно скривился.
— Голова болит? — понимающе уточнил Мишка.
— Угу, — отозвался японец.
— Терпи. Тут я тебе ничем помочь не могу.
— Знаю. Скажи, почему ты хунхузов не любишь? — спросил пленник, переждав приступ боли.
— Они всю мою семью убили. В том налете один я выжил, и то случайно. С тех пор у тетки живу. Так что прихвостней ваших буду стрелять и резать до последнего. За родителей моих и сестру малую. Где только увижу, — жестко закончил Мишка.
— Я всегда говорил, что использовать этих глупцов в серьезных делах нельзя, — скривился пленник. — Слишком плохая память о них у вас. Сразу настораживаетесь, как только банда где-то появляется. Как ты сделал взрыв?
— А с чего ты решил, что это я?
— Он много говорит, а я умею слушать, — кивнул японец на полицейского.
— Самострел в ящике насторожил. Твои бандиты ящик дернули, он и сработал, — коротко пояснил Мишка, не вдаваясь в технические подробности.
— Ты не простой охотник, — помолчав, вдруг заявил японец. — Слишком умный.
— Ну да. Гайдзины все глупые и грязные, — не удержавшись, фыркнул Мишка.
— Откуда ты знаешь это слово? — тут же последовал вопрос.
— Оттуда же, откуда и все остальное, — пожал парень плечами. — Люди говорили, а я внимательно слушал.
— Какие люди? Чтобы знать такие вещи, человек должен был сам побывать в моей стране. А таких немного.
— На каторге разные люди встречаются, — напустил Мишка туману.
— Возможно, — подумав, осторожно кивнул пленник.
— Тебя как звать-то, красавец? — вдруг поинтересовался полицейский.
— Анукуто Уро.
— А брата твоего? — быстро спросил Мишка.
— Миямото Уро.
— Тезка со знаменитым автором, — бездумно проворчал Мишка, и пленник растерянно зашипел:
— Ты знаешь, кто написал «Книгу пяти колец»?!
— Миямото Мусаси. Человек, придумавший боккэн.
— Ты не человек! Ты лисица! — вдруг оскалившись, зашипел японец.
— С чего ты взял, что я оборотень? — растерялся парень, и тут же мысленно назвал себя последним идиотом.
Увлекшись, он умудрился раскрыться и перед японцем, и перед навострившим уши полицейским. Быстро прокрутив в памяти все вопросы и ответы, прозвучавшие в этом разговоре, Мишка немного успокоился. Про знающего каторжника он вовремя ввернул. Заметив, что пленник смотрит на него с нескрываемым подозрением, он зевнул, перекрестил рот и, махнув рукой, скомандовал:
— Все, я спать ложусь. Ты его пока карауль, а как полночь минет, разбудишь, — скомандовал он полицейскому и, улегшись на лапник, моментально уснул.
В поселок они вернулись через сутки после основной группы. Урядник, едва услышав, что ловушка сработала и оставшиеся привели еще одного пленника, приказал закладывать пролетку и прямым ходом помчался к тому месту, где их появление заметили. Подкатив к окружившей следопытов толпе, толстяк командным рыком разогнал зевак и, приказав всем троим садиться, растерянно посмотрел на Мишку.
— Получилось, Николай Аристархович, — улыбнулся парень. — И ловушка сработала, и японца живым взять удалось.
— Откуда знаешь, что японец? — моментально сделал стойку урядник, явно не ожидавший услышать такое.
— Сам сказал, — пожал Мишка плечами. Молодой полицейский только утвердительно кивнул.
— С чего это он вдруг сознался? — не понял урядник. — Тот, первый, еще упирается.
— Контуженым попался, вот и разговорили, — усмехнулся Мишка. — Ничего. Первый, когда этого увидит, тоже сознается. Братья. Родная кровь не водица. Только с ним поосторожнее. По-нашему шпарит, от иного местного не отличишь.
