— Нет… Нет, только не это… Спать. Спать. Спать, — Азис Ялшав-бей испуганно открывает глаза и видит… что всё, что происходило с ним в последние три дня это не сон. Кто-то хлестко и больно бьёт его по щекам, дергает за волосы. Пленник взвывает от боли, мотает головой, глаза его яростно сверкают. Дрожь переполняет тело.
— Давай татарченок, просыпайся и галопом на зарядку. На том свете выспишься, гадина ползучая.
Сильные руки огромного звероподобного напарника рывком стаскивают Азиса с постели. Окружающие весело ржут и матерят новичка.
— Неверные собаки! — зло скрипит зубами молодой бей. — Который день выспаться не дают! Проклятые урус-шайтаны. Дайте мне только время, привезут выкуп, а там посмотрим, чья возьмёт! Камня на камне от вашей Москвы не оставлю. Дотла сполю ваш городишка.
Азис откинул одеяло, вскочил на пол, неумело ударившись коленом о соседнюю кровать. Морщась и ругаясь, он задвинул ноги вместе с портянками в тяжелые кирзовые сапоги и одетый по форме раз (Примечание автора. Лысый, в майке, трусах и сапогах.) почавкал в сторону выхода. Мотать портянки за три дня солдатской неволи, он так и не научился. (А добрые люди естественно не помогли — А зачем?). Призывник сунул ноги в сапоги как придется, и вот следующие полчаса для высокородного бея должны были снова превратиться в кошмар.
— Бегом, бегом, что ты телишься, вша поганая? — Азис с трудом уворачивался от затрещин, бежал по тропинке. Худые ножонки высокородного татарина торчали из голенищ, как палки.
— Копье ему в ухо или дубиной по сопатке, — «отзывчивые товарищи» неустанно подгоняли его сзади тычками, крепкими выражениями и матерками.
— Я не хочу так жить! Я не могу! Копек этэ! Неверные, оставьте меня в покое — я благородный бей, потомок великого Чингисхана, — с отдышкой шептал Азис по-татарски. А затем про себя добавлял… — Презренные, вы заплатите мне, за всё! Грязные свиньи! Шакалы! Собаки! Вы все сдохните под копытами лошадей, что несут моих нукеров. Они смешают вас с прахом земным, развеют негодных по ветру.
Однополчанам на его угрозы было глубоко наплевать и растереть…
Солнце уже поднялось из-за океана и проступало сквозь зеленые тени красным пятном. Топот. Хрипы. Пыль. Подзатыльники. Боль. Обида. Ноющая боль под лопаткой, тяжелые пудовые сапоги, натирающие ноги, навязчивые мысли об отдыхе и прохладе.
Ручейки влаги, струятся по лицу, текут по спине, смешиваются с пылью, впитываются в одежду, превращая её в пропитанную потом тряпку. В глазах рябь. Губы пересохли. Хочется пить.
— Бегом, бегом, шире шаг! — раздаются команды со всех сторон. — Живее робята, шибче, поспешай. Держать строй!
Передвигаться во время зарядки нужно рваным темпом не менее трех верст — вдоль моря и через лес. Передвигаться трудно, ноги разъезжаются, проваливаются в колеи и рытвины. Либо утопают в шершавом песке. Бежать приходиться по каким-то оврагам с высокой, колючей травой. Вверх — вниз, подъем-спуск. Очень крутой, долгий, нескончаемый подъем…
Примерно на полпути Азис выдыхается. Выбившийся из сил пленник тащится позади строя. Постоянно спотыкается. Для боевых товарищей бегущих по обе стороны от него эта легкая пробежка с благородным татарином стала праздником. Они по очереди ловко пинают высокородного по худосочной заднице. Его подбадривают и воодушевляют обидными воплями и оскорбительным свистом.
— О, Аллах, уж лучше бы они начали меня пытать и предали смерти, чем заставляют выполнять эти дикие упражнения, — ордынец беспомощно ругается и вскрикивает, всуе вспоминая проклятых урус шайтанов, призывая на их голову небесные и земные кары, самые ужасные болезни и несчастья. После ударов он ускоряется — но ненадолго. И снова удары и вновь обида затмевающая разум.
…………………
Делай два… (Состояние — очень плохо).
— Неужели я могу столько бегать? Я уже давно не чувствую своего тела. Мозоли уже не болят, они просто раздирают ноги на части. Форма, до чего она неудобна, колюча, шероховата и тверда, стискивает все тело… Бельё насквозь мокрое от пота. От меня пахнет как от бешенной собаки. В который раз я преодолеваю полосу препятствий. Надсмотрщики передают меня друг другу по очереди, меняясь каждый час. Почти полдня ползаю по-пластунски, бегаю вокруг стен с пустыми окнами, прыгаю через ямы, подныриваю под перекладины, не вылезаю из земляных окопов, со страхом поглядываю на высоченные щиты, через которые, ухватившись за край, надо снова и снова перелезать… А потом самое страшное — Висну на турнике, отводя вперед и назад согнутые в коленях ноги, пытаюсь подтянуться… Ладони горят, тело дрожит, губа прикушена до боли… До крови… — Не удается.
И так круг за кругом!!!
Надзиратель мной не доволен. Очередное наказание…
— Упор лежа, принять! Тридцать раз, отжаться! — на его лице появляется издевательская, пренебрежительная улыбка.
— О, великий пророк, сжалься и помоги мне! — татарин нехотя ложиться по команде, упирается коленями в землю. Начинает кое-как отжиматься. Пыхтит и сопит, выплевывая слюни, как загнанный верблюд — из последних сил.
