Джон почувствовал небывалое. Ему захотелось топать ногами и грозить кому-то неведомому кулаками. Возможно, немного повизжать от ярости. Последний раз он испытывал такое в пять лет, когда тетя Гортензия отобрала у него Атлас звездного неба и отправила спать.
Джон Ормонд повернулся и молча прошествовал в свой номер, сухо кивнув портье на прощание. Через десять минут в номере погас свет, а еще через две минуты Джон заснул мертвым и черным сном смертельно усталого и ошеломленного бедами мира сего человека.
В половине девятого утра следующего дня Джон Ормонд сидел в ресторане своего отеля и с отвращением смотрел на яичницу. Яичница в ответ робко и подслеповато таращилась на него желтыми глазками и тихо скворчала. Джон Ормонд тяжело вздохнул и отодвинул от себя сковороду. Кофе заставил его скривиться, ну а круассаны он сроду не любил. Одним словом, утро не принесло облегчения после вчерашних событий, и молодой граф Лейстерский чувствовал себя совершенно разбитым и каким-то... растерянным, что ли? Это было новое для него чувство – обычно он привык к тому, что жизнь катилась по отличным рельсам, ровной колее, четкой лыжне и – по чему там еще катится жизнь?
Он залпом выпил грейпфрутовый сок, съел мандарин, проглотил косточку и окончательно расстроился. Поднявшись в номер, он сделал пару деловых звонков, а потом с некоторым озлоблением набрал номер мсье Жювийона, намереваясь сделать тому замечание. Велел звонить в любое время, а сам не появляется дома!
Однако из телефонной трубки зажурчал настолько чарующий голос, а извинения мсье Жювийона были столь искренни и живописны, что Джон решил повременить с нотациями. Они договорились встретиться в одиннадцать в конторе мсье Жювийона. На вопрос Джона, почему бы им не встретиться прямо в особняке дяди Гарри, поверенный немного замялся и уклончиво ответил, что на то есть некоторые деликатные причины. Человек с более подвижной психикой и развитым воображением был бы заинтригован. Возможно, он даже позволил бы себе пофантазировать на тему безутешной молодой любовницы старого флибустьера, которая искренне оплакивает своего благодетеля и собирает нехитрые пожитки, так как не имеет отныне никаких прав... Человек с более циничным складом ума предположил бы, что означенная любовница торопливо прибирает к рукам все, что плохо лежит, а душка-поверенный с ней в сговоре... Однако Джон Ормонд не принадлежал ни к тому, ни к другому типу личности. Он любил порядок во всем, он уважал размеренное течение жизни и потому рассудил, что встреча с поверенным – то есть лицом официальным – и должна проходить в официальной обстановке, ничего особенного.
Итак, в одиннадцать часов безукоризненно и строго одетый молодой аристократ с невозмутимым и бесстрастным видом протянул пожилой секретарше мсье Жювийона свою визитку. Подсиненные кудряшки взметнулись, и пожилая женщина весьма приличного вида отколола номер – всплеснула руками и всхлипнула:
– Боже, как вы на него похожи, на нашего бедного Того!
Джон Ормонд почувствовал, что пол покачнулся у него под ногами.
– Го... Кого?
– Ну на вашего дорогого дядюшку, на кого же еще? Вы себе не представляете, какая это утрата для нас. Все девочки в бакалее рыдают уже третий... нет, четвертый день, а мсье Фермой, молочник, закрыл свою лавку в знак траура. И мальчики на бульваре Распай переживают, а разве им можно волноваться – все-таки возраст!
Джон собрал рассудок в кулак, хотя это было нелегко. В мозгу возникали совершенно бредовые картины. Бакалейщицы, рыдающие по усопшему миллиардеру... Седовласые мальчики с бульвара Распай... Того...
Мсье Жювийон распахнул дверь своего кабинета и укоризненно взглянул на секретаршу, а потом обратился к Джону.
– Не осуждайте ее, мсье Ормонд. Натали проработала у меня сорок лет, ваш дядя знал ее с тех пор, когда она пришла совсем молоденькой девочкой. У нас были прекрасные отношения, можно сказать, дружеские. Ваш дядюшка был очень легким человеком, дорогой мой. Его любили абсолютно все. Он словно сеял свет вокруг себя. Примите наши искренние соболезнования и поверьте, что мы скорбим вместе с вами и всей вашей семьей.
Джон только кивнул в ответ. Неожиданно стало очень жаль дядю Гарри, а еще – что он, Джон, по какой-то дурацкой причине совершенно не общался со своим крестным. Между тем поверенный сделал широкий жест пухлой ручкой, приглашая молодого человека пройти в кабинет.
