Еще одна чашка кофе полностью

Теона усмехнулась:

— Белкин, все кругом будет лететь к чертям, но ты про свой мешок с едой не забудешь, да?

— Конечно, — подтвердил ее предположение Леша. — Тебе какой капкейк — яблочный или вишневый?

И так они сидели на крыше. Леша лопал свои капкейки, а потом переключился на каштаны и заботливо очищал шкурки не только для себя, но и для Теоны. Луна светила, пароходики проплывали, горка каштановой скорлупы на столе росла.

Теона подумала о найденной картине (собственно, она и не переставала о ней думать!) и задалась вдруг вопросом: интересно, а сколько поколений женщин отделяет ее от той незнакомки на картине? Если посчитать приблизительно, то получается немного — всего пятнадцать женщин? И если представить это число, то пропасть между двадцать первым и семнадцатым веками совсем не кажется огромной! Протяни руку: вот тебе и девятнадцатый, и восемнадцатый, и — как по ступенькам — легко перескочишь в семнадцатый, а там и в средние века. И вот что странно, в эти пятнадцать женских жизней уместилась сжатая пружина времени: cоздавались и исчезали государства, гибли люди и целые идеологии, случались войны и революции, мир рушился, но все-таки устоял, удержался на краю. Он всегда словно стоит на краю, но держится.

— И даже луна та же самая — за триста лет другой не появилось. И этот самый свет, что лился на незнакомку с картины и что пронизывает нас с тобой, Белкин, каждый день, ровно тот же самый. Удивительно, да? — вздохнула Теона.

— Угу, прикольно, — сказал ее красноречивый собеседник, снова поддев коричневую бархатную шкурку каштана.

— Слушай, Лешка, а ты веришь в эффект домино? Что все события в нашем мире связаны? Что какая-нибудь муха вполне может вызвать ураган где-нибудь на другом конце земли? Ну, как в сегодняшнем фильме, который мы смотрели?

— Да, верю, — сказал Леша, отставляя пустой пакет в сторону. — Так и есть. Все связано. Только мы никогда не знаем, как и что отзовется. А еще знаешь что… Я вот думаю, что если в определенное время приходить на эту крышу в полночь, долго сидеть здесь и жрать капкейки, то это точно к чему-то приведет. Например, к тому, что мы отморозим себе все что можно! Тея, пошли домой, холодно. Я хочу на свой теплый диван умершего родственника!

Леша уже отогревался под одеялом и, кажется, спал, а Теоне по-прежнему было не до сна. На прикроватном столике перед ней лежало старое письмо — как стрела, пущенная из прошлого. Прочесть? А если последствия этого отзовутся почище урагана на другом конце земли?!

Теона с письмом в руке дошла до кухни, чтобы спросить совета у Белкина, но Леша спал и видел уже десятый лунный сон. Она махнула рукой: ну, прочту! И мысленно попросив прощения за то, что она сейчас прикоснется к чужой тайне, Теона открыла письмо.

Пожелтевший от времени лист бумаги, испещренный аккуратным, изящным, слегка округлым почерком.

3 января 1942 года

Коля, любимый, если ты прочтешь это письмо, значит, случилось так, что мы уже никогда не сможем поговорить с тобой. И единственная возможность сказать тебе самое важное — написать это письмо, пока у меня еще есть силы, и оставить его в тайнике, который когда-то сделала Ольга в стене нашей детской комнаты. Я не случайно показала его тебе в нашу последнюю встречу.

Коля, незадолго до войны я получила письмо от сестры. Ольга отправила его в Ленинград со своим знакомым, навестившим ее в Париже. Она понимала, что послать письмо в Советский Союз почтой слишком рискованно, и поэтому ждала возможности передать его мне в руки, минуя цензуру. В этом письме было много личного, Коля, того, что касалось только нас с Ольгой. Но она писала и о тебе. Она просила передать, что просит у тебя прощения. Вот ее слова: «Простите меня за то, что я сломала вам жизнь, и прежде всего Коле».