С того дня на душу Александры снизошло удивительное спокойствие. Она перестала ревновать, перестала бояться за свое счастье. Она просто закрывала глаза на то, что могло ее огорчить, не прислушивалась к сплетням, не замечала колкостей, отворачивалась, если ей казалось, что Элла и Павел стоят слишком близко, и снисходительно улыбалась, когда ей чудилось слишком уж сладкое, притворное радушие в голосе или манерах Эллы. Она чувствовала себя сильнее этой одинокой и никому не нужной женщины. Да-да, Александра поняла, что хоть Сергей и восхищается красой своей жены, но рядом с ней он не нашел счастья. Этому надменному, высокомерному, порою такому неприятному человеку оказались гораздо нужнее дети, чем избалованная, самовлюбленная, поглощенная своей красотой жена. В его глазах Александра встречала такую чистую, заботливую нежность, с какой на нее смотрел только отец. Она понимала, что Сергей любит ее – как дочь, как сестру, – и любовь эта объясняется не умом или красотой Александры, она отдавала себе отчет в том, что Элла гораздо умнее и красивее ее, – но он почти обожествляет сестру мужа из-за ее материнства.
Как только потеплело, Сергей прислал Павлу письмо с просьбой отпустить Александру в Ильинское, ведь сам он теперь постоянно должен был находиться в Москве. Однако Павел и Александра должны были ехать в Грецию.
Путешествие оказалось удивительно спокойным, море словно бы лазурным маслом было полито. Они заранее отправили родителям Александры письмо и попросили не устраивать в Пирее, куда должен был прийти корабль, никакой пышной встречи, ибо приедут в Афины инкогнито. Они мечтали ну хотя бы ненадолго ощутить легкость и свободу от своих титулов и тех обязанностей, которые этими титулами налагались. Они ощутили себя детьми, которые затеяли некую игру – и все окружающие эту игру поддерживают. Конечно, все в Пирее знали, кто они, однако дружно делали вид, что на набережную сошли самые обычные приезжие, любители греческих красот и античной старины.
К самой набережной примыкал рынок. Это был юсурум – еженедельный пирейский базарчик. Несмотря на раннее утро, здесь уже все было в движении, на площади были навалены грудами арбузы, желтые персики, свежие фиги, охапки зелени, горы рыбы. Александра с восторгом смотрела на картину, которую так давно не видела: на греков в их коленкоровых шароварах и алых куртках, любовалась мальчиками, сидящими на ослах с привешенными с обеих сторон корзинами, полными зелени и плодов, женщинами под черными кружевными покрывалами, разносчиками и торговцами с античными профилями…
Ей чудилось, что она покинула родину не год, а много лет назад. Все казалось особенным: люди, море, воздух, пение птиц… С непостижимым ощущением предстала она перед полуразрушенным жертвенником с надписью по-гречески: «Неведомому богу». Павел спросил, что это значит, и Александра с особенной радостью рассказала ему древнюю легенду о том, как бог Пан разгневался на Афины за то, что его обошли жертвоприношениями во время подготовки к Марафонской битве. От него досталось афинянам много пакостей, и с тех пор – на всякий случай, чтобы еще какого-нибудь бога не забыть! – близ Афин были построены в разных местах жертвенники «Неведомому богу».
Почему-то Александре казалось, что она должна помолиться всем богам своей родины, и ведомым, и неведомым, чтобы благословили ее счастье и ее семью.
Эта поездка была настолько прекрасна и радостна, спокойна и светла, что Александре чудилось, будто жизнь расстелила перед ней шелковый золотистый ковер, по которому она будет идти, ни разу не споткнувшись, не оступившись, не ведая препятствий и бед. Впереди ее, казалось, ожидало только счастье, и вера ее в этом укрепилась, когда она вновь ощутила себя беременной.
Сергей засыпал их письмами с требованиями приехать в Ильинское и провести там лето, а если нужно, и остаться там до родов Александры. Теперь она согласилась без малейших колебаний: она чувствовала себя хозяйкой своей судьбы, своего мужа, своих детей. Камердинер Павла, Волков, называл ее не «ваше императорское высочество», а «матушка Александра Георгиевна». Павел ворчал – мол, от этого наименования жена кажется ему на двадцать лет старше! – однако Александре очень нравился добродушный, обстоятельный Волков, нравилось зваться матушкой, потому что это еще больше укрепляло ее уверенность в себе и укрепляло чувство превосходства над Эллой.
Лето минуло, настал сентябрь, но по-прежнему погода была невыносимо жаркой и душной даже для Александры, любительницы солнца, и она с удовольствием каталась на лодке по Москве-реке, которая образовывала дугу и окаймляла парки усадьбы. Берег спускался к воде уступами. Ходить по лестнице Александре было скучно, и она норовила пройти по этим уступам, однако Сергей и Павел очень беспокоились, что она поскользнется, а потому ее всегда сопровождали или они, или Волков, который теперь заботился о жене своего господина, кажется, даже больше, чем о нем самом. Ну, и конечно, Элла всегда была рядом.
