– Он прав, – жестко ответил брат. – И если бы Анна немножко занялась делом, а не только собой, ни ты, ни остальные дамы не шлялись бы по бережку, флиртуя с кавалерами из свиты.
– Ничего ты не понимаешь, – вспыхнула я. – Он не кавалер из свиты. Я его люблю.
– Помнишь Генриха Перси? – неожиданно спросил брат.
– Конечно.
– Он тоже любил. Более того, обручился. Более того, женился. Сильно это ему помогло? Нет. Сидит теперь сиднем в Нортумберленде, женат на женщине, которая его люто ненавидит. Любит по-прежнему, сердце разбито, надежды потеряны. Выбирай сама. Можешь любить и жить с разбитым сердцем, а можешь постараться выжать что удастся из этой жизни.
– Как ты?
– Как я, – отозвался он угрюмо.
И, сам того не желая, посмотрел вниз, где Фрэнсис Уэстон склонился над Анной, заглядывая через плечо в ноты. Фрэнсис почувствовал наши взгляды, поднял глаза. Улыбнулся, но не мне, он смотрел мимо меня, на брата, такая близость между ними, что нельзя не заметить.
– Я никогда не иду на поводу своих страстей, никогда им не следую, – угрюмо продолжал Джордж. – Семья – вот что важнее всего, вот что заставляет биться мое сердце. Ни один мой поступок не причинит Анне ни малейших неприятностей. У нас, Говардов, для любви нет места. Мы – придворные с головы до пят. Наша жизнь при дворе. А при дворе для любви нет места.
Фрэнсис Уэстон слегка улыбнулся, когда Джордж отвел взгляд, и снова занялся нотами.
Брат сжал мои холодные пальцы:
– Придется прекратить с ним встречаться. Поклянись своей честью.
– Не могу я поклясться честью, чести у меня не осталось, – пробормотала я уныло. – Была замужем, наставляла мужу рога с королем. Вернулась к мужу, а он возьми да умри раньше, чем успела ему сказать, что люблю его – могу полюбить. А теперь, когда нашелся человек, которого полюбила всем сердцем, ты мне велишь поклясться честью, что перестану с ним видеться. Хорошо, клянусь. Честью клянусь. Хотя во всех нас – трех Болейнах – и капли чести не найдется.
– Браво! – Джордж обнял меня, поцеловал в губы. – Разбитое сердце тебе к лицу. Выглядишь ужасно аппетитно.
Мы отплыли на следующий день. Я поискала Уильяма на палубе, увидела – он старательно избегает моего взгляда. Спустилась к другим дамам, прилегла на подушки и мгновенно заснула. Больше всего мне хотелось так проспать ближайшие полгода, а потом уехать в Хевер к детям.
Рождество двор проводил в Вестминстере, Анна в центре всех развлечений. Церемониймейстер затевал маскарад за маскарадом, провозглашая ее королевой мира, королевой зимы, королевой Рождества. Всем, чем угодно, только не королевой Англии, но все знали – титул не за горами. Генрих отвез ее в Тауэр, где она, словно принцесса какая-нибудь, выбирала себе королевские драгоценности.
Их с Генрихом комнаты теперь рядом. Без всякого стыда они вечерами удаляются то в его, то в ее опочивальню, откуда вместе показываются по утрам. Он купил ей шикарную, черного шелка, отороченную мехом накидку – принимать посетителей у него в спальне. Больше я не делю с ней комнату, не хожу за ней по пятам. В первый раз с самого детства я по ночам одна. Какое это удовольствие – греться у маленького камина, зная, что Анна не ворвется в комнату, желая выместить на мне свой гнев. Но порой бывает одиноко. Долгие ночи, а то и холодные дождливые дни провожу я в мечтах, сидя у огня. Кале, теплое солнышко, нагретый песок дюн – теперь они за тысячу лет. Мне кажется – я превращаюсь в ледышку, как дождь пополам со снегом на черепичных крышах.
Я пыталась найти Уильяма, и кто-то мне сказал, что он уехал к себе на ферму приглядеть за сбором репы и забоем скота. Все думаю о нем, как он там, в маленьком поместье, занимается делом, настоящим делом, пока я тут томлюсь при дворе в паутине сплетен и скандалов, озабоченная только увеселением двух завзятых бездельников, только о себе и думающих.
На шестой день после Рождества, в самый разгар праздников, Анна пришла ко мне и спросила, как женщина узнает, что зачала. Мы посчитали дни с последних месячных, ждать еще неделю, а ее уже тошнит по утрам, и мяса она есть не может. Слишком рано, объяснила я, там видно будет.
Она считала дни. Иногда я замечала, что сестра замирает в мечтах, – так ей уже хочется ребенка.
В тот день, когда, по расчетам, пора было быть кровотечению, она всунула голову в дверь и закричала в восторге:
– Не пришло! Значит, я беременна?
– Это еще ничего не значит, – грубо оборвала ее я. – Один день не считается. Надо хотя бы месяц подождать.
Прошел день, за ним другой. Она пока не сказала Генриху, но он, я думаю, как всякий мужчина, и сам мог посчитать. У обоих взгляд как у канатоходцев, балансирующих на веревке на ярмарочной площади. Он не решился спросить ее, пришел ко мне узнать, были ли у Анны месячные.
– Пока неделя или две задержки, ваше величество, – почтительно ответила я.
– Послать за повитухой?
– Еще нет. Лучше подождать до второго месяца.
Он встревожился:
– Мне что, не стоит с ней?..
– Просто будьте поосторожней, – посоветовала я.
