– Завтра утром поеду прокатиться с твоим дядюшкой, разузнал для него, где продают хороших лошадей. Но цены просто сумасшедшие. Каждый французский фермер так и норовит поскорее обчистить всякого английского лорда – боятся, мы тут еще не скоро снова появимся.
– Он мне сказал, что собирается назначить тебя старшим конюшим. Вот было бы хорошо, – с надеждой сказала я. – Виделись бы почаще, ты бы моей лошадкой занимался, смогли бы иногда кататься вместе.
– И пожениться, не забывай об этом, – поддразнил он. – Твой дядюшка придет в полный восторг. Его племянница выходит замуж за конюшего. Нет, любовь моя, не сулит это нам ничего хорошего. При дворе нам вообще ничего не светит.
Он коснулся пальцами моей щеки и добавил:
– Не хочу видеться урывками. Хочу, чтобы ты была рядом ночью и днем, как положено женатым людям, живущим под одной крышей.
Я промолчала.
– Я буду ждать, – проговорил нежно. – Я знаю, ты еще не готова.
– Не думай, не оттого, что не люблю тебя. Все дело в детях, и в семье, и в Анне, конечно. В первую очередь – в Анне. Не знаю, как ее оставить.
– Она что, в тебе нуждается? – удивился он.
– Боже милостивый, – усмехнулась я. – Конечно нет. Просто не разрешит мне уехать. Не захочет упускать меня из виду, так она в безопасности. – Я запнулась, не зная, как объяснить про наше давнее соперничество. – Если меня нет поблизости, ни одна победа ей и вполовину не так сладка. А если у меня все плохо, унизили меня или что, она, может, даже на помощь придет, но внутри – глубоко внутри – просто умрет от радости, получи я такой удар.
– Ведьма, сущая ведьма! – Он хотел быть на моей стороне.
Я снова усмехнулась.
– Я не прочь с этим согласиться, да только, – приходится признаваться, – я, сказать по правде, точно такая же. Я ей завидую не меньше, чем она мне. Но она поднимается все выше и выше, мне так высоко ни за что не подняться. Значит, надо примириться с ее величием. Ей вот удалось поймать короля, да и удержать в придачу. А я не смогла. Честно говоря, мне не хотелось. Когда сын родился, я другого не желала – только быть с детьми и подальше от двора. А король такой…
– Какой такой?
– Он полон желания. Не только любовного. Ему подавай все на свете. Сущее дитя. А у меня теперь свои дети, настоящие, терпения не хватает быть с мужчиной, которого все время надо развлекать, как ребенка. Когда видишь, что король Генрих только о себе и думает, не отличишь от маленького сынишки, нет уже сил его любить. Понимаешь, я потеряла терпение.
– Но ты же от него не ушла.
– От короля не уходят. Это король уходит.
Уильям кивнул, признавая правоту моих слов.
– Но когда он меня оставил ради Анны, я особо не расстроилась. Я сейчас с ним танцую, обедаю, прогуливаюсь, разговариваю, как все остальные придворные. Уверяю его, что лучше его в мире никого нет, улыбаюсь, даю ему понять – я от него по-прежнему без ума.
Уильям обнял меня за талию, крепко прижал к себе.
– Но ты от него не без ума, – уточнил он.
– Пусти, – прошептала я. – Ты меня раздавишь. – (Он прижал меня еще крепче.) – Хорошо, хорошо, конечно нет. Я просто делаю, что положено делать Болейнам и Говардам. Конечно, я его не люблю.
– А кого любишь? Кто он? – спросил Уильям будто между прочим, не отпуская, сильней сжимая в объятиях.
– Никого, ничего и звать никак, – игриво сказала я.
Он поднял мое лицо, карие глаза словно заглянули мне прямо в душу.
– Есть тут один такой – никто, ничто и звать никак, – уточнила я.
Поцелуй на моих губах, легкий, как прикосновение теплого перышка.
Вечером Генрих и Франциск обедали небольшой компанией в Кале. Под предводительством Анны придворные дамы выскользнули из замка – на роскошные платья наброшены плащи, капюшоны скрывают замысловатые прически. Мы прокрались в комнату, соседнюю с обеденным залом, сняли плащи, набросили золотые домино, разобрали золотые маски и золотые вуали. Там не было зеркал, я не могла полюбоваться собой, но все остальные просто сияли, словно золотое облако. Я знала – тоже сверкаю и переливаюсь золотом. Анна – темные ресницы в прорезях золотой маски в форме ястребиной головки – смотрелась особенно эффектно, густые кудри в нарочитом беспорядке выбиваются из-под золотой вуали, рассыпаются по плечам.
Сигнал подан, и мы в бешеном танце врываемся в комнату. Генрих и король Франциск глаз не могут отвести от Анны. Я танцую с сэром Фрэнсисом Уэстоном, он шепчет мне по-французски на ухо непристойности, притворяясь, что считает меня французской дамой, – наверняка они поощряют подобные дерзости. Краем глаза вижу: Джордж бросается к какой-то даме, только бы не танцевать с собственной женой.
Танец кончается, Генрих поворачивается к одной из дам, откидывает вуаль, потом, как положено, идет по кругу, открывая лица остальных дам, – Анна последняя.
– Ах, это вы, маркиз Пемброк, – в притворном удивлении восклицает король Франциск. – Когда-то я знавал вас под именем Анны Болейн, красивейшей девицы при моем дворе, а теперь вы превратились в самую блестящую даму при дворе моего друга, короля Генриха.
Анна улыбается, поворачивается к Генриху, одаривает улыбкой и его.
