Ирина. Она исчезла. Все, что осталось после нее, – это покоричневевшее пятно. Солнце и жаждущий бетон выпили из него влагу. Но нигде нет истекающего кровью тела женщины, которое их напоило. Я вздрагиваю, представляя, что могло случиться. Неужели что-то ее утащило? Если это так, то насколько я была близка к тому, чтобы быть сожранной во время сна? Или ей удалось ускользнуть? Нет, это невозможно. Рана была смертельной. Такого не может быть. Просто не может быть. Но тихий голос в моей голове напоминает, что теперь старые законы биологии не действуют. Теперь возможны вещи, немыслимые ранее.
Швейцарец вбегает по трапу на палубу. Яхта раскачивается от его шагов.
– Где она?
Его вздувшиеся под розовой кожей вены похожи на червей, напившихся крови.
– Я не знаю.
– Не лги мне!
– Я ничего не видела.
– Как ты могла не видеть? Разве тебя здесь не было?
Он пальцем пронзает воздух.
– Я… спала…
– Безмозглая сука.
Яхта снова опускается и поднимается. Он возвращается и тащит за собой что-то в брезенте, а затем прячет это внутри каюты.
– Пойду поищу ее, – говорит он. – Если она до сих пор не умерла, я убью ее.
Швейцарец возвращается почти на закате, несет еще что-то. Детские вещи. Одежда и пеленки, крем, чтобы защитить младенческую кожу от пересыхания. Вещи, о которых у меня не было времени подумать, потому что я все свое внимание уделяла выживанию.
Он протягивает платье, желтое в белый цветочек.
– Что скажешь?
Слова застряли у меня в горле. Все, что в моих силах, – это отвести глаза в сторону.
Он приносит еду. Холодное мясо в консервных банках, смесь свиных губ, задниц и всяких прочих отходов производства. Холодные овощи, тоже в банках с этикетками, которые я не могу прочесть. На бумажках изображены семьи, улыбающиеся так радостно, как в реальной жизни просто не бывает. Кто так улыбается? Никто, кого я знала в этой новой жизни. Съев куски, я выпиваю жидкость. На десерт у него припасены крошечные шоколадные пирожные в целлофановой упаковке. Их я ем с жадностью, вылизывая обертки дочиста, когда ничего уже не остается. Я ем развратно и бесстыдно. Мне плевать, что он думает о моих манерах. Когда остается только привкус шоколада во рту, я спрашиваю об Ирине:
– Ты нашел ее?
– Нет.
– Хорошо.
– Скорее всего, ее сожрали звери. Или хуже того.
– Или она сбежала.
– Вряд ли. С такой-то раной, как у нее, не убежишь, – говорит он. – Как там мой ребенок?
– Мой ребенок в порядке.
– Можно?
Он протягивает руку, словно собирается дотронуться до меня. Неожиданно вежливый.
– Дотронешься до нас, и я зарежу тебя.
Холодные, спокойные, правдивые слова.
Он смеется, как будто я дурачусь.
– Я был уверен, что твоя матка пуста, как у той дурочки.
– Когда мы пойдем дальше?
– Скоро, – отвечает он.
– Чего ты ждешь?
– Своего ребенка.
Я не позволю ему забрать у меня ребенка. Не позволю. Никогда. Я скорее умру, но это именно то, чего он хочет. Мне нужен план. Мне нужно выбраться отсюда сейчас, пока не стало слишком поздно, пока я еще не мертва, а мой ребенок не у него.
Эта мысль несправедлива, Ник не может знать, что мы здесь. Но я не в состоянии ее сдержать. Она, словно реплика в комиксах, заключенная в «пузырь», выскакивает из моей головы. Того, что происходит сейчас, не должно быть. Но, как говорили в былые времена, когда еще людей было достаточно и поговорки, рождаясь, передавались из уст в уста, что есть – то есть. И с этим мне придется смириться.
Швейцарец уходит сразу после наступления рассвета. Уходит опять за вещами для ребенка, который не его. На этот раз он пристегивает меня наручниками к ножке, поддерживающей стол в этой крошечной каюте под палубой. Он высыпает вещи из моего рюкзака на пол, покрытый ковром, забирает все, что я могла бы использовать в качестве оружия. Прощайте, щипчики для ногтей, пинцет и старая портняжная булавка, ржавевшая в боковом кармане, пожалуй, лет десять. Он запирает дверь каюты. Я знаю, что его беспокоят мысли об Ирине, которая, возможно, вопреки его ложной уверенности в обратном, все-таки жива. Ничто не может быть теперь наверняка, даже наступление завтрашнего дня. Я бы даже не поставила на то, что солнце сегодня вечером закатится за горизонт.
Я лежу на полу каюты, вокруг меня все, что у меня есть в этом мире: старая одежда, карты, письмо Ника. Что мне делать?
Ковер легко поднимается с пола, и я лишь приподнимаю его, ровно настолько, чтобы выяснить, как стол крепится к полу. На болтах. Они затянуты так туго, как это только возможно.
Что я имею? Большое жирное ничто.
