Еще жива полностью

Когда двигатель, проклокотав, заглох окончательно, мы продолжаем идти пешком, и я забываю, как это – быть сухой.

– Расскажи мне о своей работе, – говорит швейцарец.

Я сижу под деревом на корточках, пытаясь высчитать, сколько нам еще предстоит пройти. Сотню километров или около того. В лучшем случае это займет пять дней. Сегодня десятое марта. Значит, у меня есть девять дней до того, как «Элпис» придет и уйдет со мной или без меня. А затем вернется только через месяц. Или вообще никогда.

Разворачиваю карту, раскладываю ее на своем рюкзаке.

– Рассказывать особенно нечего. Я уборщица. Ну, то есть была ею.

– Уборщица, которая знает о Дарвине.

– Я много чего знаю.

С другой стороны дерева Лиза открывает банки с низкосортными мясными консервами. У меня бурчит в животе.

– Что именно ты чистила?

– Полы, клетки.

– В «Поуп Фармацевтикалз», – уточняет он, – об этом ты мне говорила в амбаре.

– Да, ты слышал о ней?

– Это известная в кругах медицинских работников компания. Чем ты занималась до того?

– Я работала там, где уборкой занимались другие.

Он смотрит, как я ем.

Когда мы снова отправляемся в путь, он спрашивает:

– Ты знаешь, кто отец твоего ребенка?

– Да.

– Очень многие женщины не знают этого.

Лиза хромает.

– Мозоли, – говорит он. – Займись ими, иначе она занесет инфекцию, и ты, выйдет, зря ее спасала.

Конверт приходит в пятницу. Чистый, белый, с моим именем, написанным печатными буквами на лицевой стороне мужским почерком, который я сразу же узнаю́.

Я кладу конверт на журнальный столик и смотрю на него, не решаясь распечатать. Комната продолжает наполняться загадочными явлениями: сначала ваза, теперь это письмо.

Звонит телефон. Включается автоответчик. По квартире разносится голос Джеймса:

– Как поживает моя лучшая подруга? Слушай, Рауль просил позвонить тебе. Он хочет знать, открыла ты вазу или нет. Если нет, то мы можем заехать за тобой и за ней и просветить ее рентгеном. Что скажешь на это? Соглашайся. Я останусь твоим лучшим другом.

Я беру конверт в руку. Легкий. Тонкий. Хотя, возможно, внутри него послание, по эмоциональному заряду равное бомбе. Я разрываю конверт.

Зои, я не могу это принять, мы не закончили сеанс. Не важно, сон это или нет, открой вазу. Лучше знать правду.

Подписано просто: Ник.

Мой чек вываливается из конверта и, кружась, опускается на пол.

Джеймс отвечает на третьем гудке.

– Зои! – говорит он. И потом: – Рауль, его здесь нет.

Рауль из другой комнаты зовет: «Сократ, Сократ!»

– Слушай, я могу перезвонить.

– Нет, нет, не нужно. Знаешь, это как у котов. Они приходят домой, когда к этому готовы.

Если вообще приходят.

Я думаю о Стиффи, о том, что он до сих пор не появился и что Бену нет до этого дела.

– Значит, ты с Раулем…

Вопрос повисает невысказанным.

– О да, уже. Или будем, когда Рауль почувствует себя лучше. Поэтому я у него дома. Он заболел, и я готовлю свой знамени-и-итый куриный суп. Так что, мы сделаем это?

– Обязательно, когда Рауль поправится.

– Спасибо, спасибо, спасибо.

– Ты уверен, что в музее никто не будет возражать?

– Они ничего не узнают. А если даже и узнают, они, так же как и мы, любят хорошие исторические тайны. Если это и вправду недостающее звено, как полагает Рауль, руководство, возможно, захочет ее приобрести. Такое важное открытие принесет нам всемирную известность.

Если я от нее избавлюсь, она перестанет быть моей проблемой. Но проблема, переданная в чужие руки, не перестает быть от этого проблемой.

– Хорошо, тогда так и поступим.

– Дорогой? – обращается он к Раулю, отвернувшись от трубки.

Издали, откуда-то из недр квартиры, раздается голос Рауля, который приближается по мере того, как Джеймс идет к нему.

– Дорогой, Зои подняла оба больших пальца вверх.

– Пожалуй, только один, – говорю я, смеясь.

– Только один палец.

Рауль берет телефон:

– Ловим тебя на слове.

– Желаю скорейшего выздоровления.

– Ты прелесть, – хрипит он. – Неудивительно, что Джеймс тебя обожает. Мы собирались лететь в Майами на следующей неделе, но там формируется ураган.

Потом его рвет.

Холодок пробегает у меня по спине.

Крики Лизы выдергивают меня из тяжелого сна. На часах 2:24 ночи, а по ощущениям в теле – 20:15 вечера, что на пятнадцать минут позже того момента, когда я положила голову на свой рюкзак под раскидистым деревом.

Она теперь другая. Чего-то в ней недостает. Не только потерянного глаза.

Я ругаю себя. Мое рациональное сознание говорит, что я была слишком утомлена и что, независимо от того, хотела я или нет, все равно уснула бы в ту ночь. Песочный человек[19] иногда берет свое, не сообразуясь с ценой. Но другая часть меня пеняет, что я могла бы сделать больше для защиты одного подопечного.

Двоих.

– Что случилось? – спрашиваю я хриплым ото сна голосом.

– Просто сон приснился, – отвечает швейцарец.

Этой ночью он стоит на часах.

Двоих. Лизы и моего нерожденного ребенка. Хотя пока это еще не настоящий ребенок, так ведь?