Их тоже трое, и они тоже лежат под солнцем, наслаждаясь его лаской. Дорога истощила их, как и нас, и теперь они не сильно отличаются от вешалок для одежды, которая давно уже отслужила свое. Когда они нас заметят, то мы, тощие и изможденные, вызовем у них такую же подозрительность.
Я встаю на ноги, и среди незнакомцев встает мой двойник. Я поднимаю руку в приветствии – то же самое делает и она.
– Это мираж, – говорит швейцарец, лежа на асфальте.
Моя рука падает. То же происходит и с моим двойником. Чувствую себя дурой.
– А-а-а…
Лиза прикрывает рот обеими руками. Ее здоровый глаз морщится в уголках, напоминая картофельные чипсы.
Я снимаю куртку и рубаху и раскладываю их на сухом асфальте. Затем ложусь рядом с моими одежками и представляю, будто я лежу на пляже, нежась на песке.
Следующий встреченный нами человек уже не мираж, хотя сначала я приняла его голову за баскетбольный мяч. Мяч катится, подпрыгивая над горизонтом, пока под ним не появляются плечи и остальное тело.
Италия славится своими кожаными изделиями, и лицо этого человека тому подтверждение: коричневое и гладкое, оно десятилетиями пеклось на солнце. Отполировано временем, с гордостью сказал бы продавец, если бы я покупала старинное кожаное кресло. Его кожа обтягивает стройное тело, что свидетельствует о хорошей физической форме еще до наступления конца света. Он идет широким целеустремленным шагом. Этот человек знает, куда ему нужно, или, по крайней мере, создает видимость того, что движется в нужном направлении.
– Он один, нас трое, – говорит швейцарец.
Человек подходит ближе. Ладонью, приставленной козырьком, он прикрывает глаза от солнца. Его походка утрачивает самоуверенность.
Он останавливается, поднимает голову, будто ожидает, что его приветствие вернется к нему эхом.
– Привет! – отвечаю я.
Он поднимает обе руки и улыбается белоснежной улыбкой.
–
Пришелец вытягивает указательный и большой пальцы, сжимая их кончики.
– Чуть-чуть.
Он – военный. Или был им. Или взял военную форму у хорошего знакомого. Или убил кого-нибудь за нее. Но его ботинки, хоть и поношенные, сидят на его ногах как влитые, что заставляет меня поверить, что он военнослужащий.
– Здравствуйте, друзья. Я иду из Таранто[21].
– Плохи там дела? – спрашивает его швейцарец.
Солдат пожимает плечами.
– Сейчас дела везде плохи, друг.
Как выясняется, он кое-что знает о том, что для меня имеет большую важность. Пробелы в знании английского языка он восполняет итальянскими словами.
– Месяц назад пришел корабль, полный мертвых людей. Он столкнулся с причалом. Бабах!
Он изображает руками в воздухе взрыв.
– Но один на борту был живой. Сумасшедший. Он стоял на палубе и смеялся, глядя, как горят мертвецы. Никогда не видел ничего подобного.
– Вы были на войне? – спрашиваю я.
– Нет, я был здесь. Я помогал охранять наших врагов в…
– Концентрационных лагерях, – помогает ему швейцарец.
Солдат кивает, подтверждая предположение о его прошлой работе.
– Да, мы туда помещали наших врагов, когда началась война. Когда разразилась эпидемия…
Он проводит ладонью зловещую черту поперек горла.
Пока мы говорим, наступают сумерки, а вместе с ними подходит время ужина.
– Он симпатичный? – спрашивает меня Лиза.
Я смотрю на солдата и говорю Лизе правду:
– Когда-то был. У него приятное лицо, добрые глаза.
– Как ты думаешь, он женат?
– У него на руке нет кольца.
Лиза на ощупь находит велосипед, прислоненный к стволу дерева. Ее губы слегка шевелятся, когда она руками пересчитывает наши припасы. Их слишком мало, и осознание этого отражается на ее лбу морщинами.
– Мы должны предложить ему поесть? – разочарованно спрашивает она. – У нас мало продуктов.
– Он будет ужинать с нами.
– Почему?
– Помнишь, я говорила тебе, что мы должны сохранить в себе то, что делает нас людьми?
– Да.
– Поэтому он будет есть с нами.
Мужчины о чем-то беседуют в некотором отдалении, пока мы с Лизой расковыриваем консервные банки с едой. Швейцарец прерывает разговор, вытаскивает маленькую коробку и сует мне в ладонь.
– Спички?
– Достаточно подсохли, чтобы разжечь сегодня костер. Займись этим.
Он и солдат растворяются в подступающей ночной мгле прежде, чем я успеваю задать свои вопросы.
Мне никогда не приходилось разжигать костер в полевых условиях, но я знаю, что справлюсь.
– Давай поснимаем этикетки с консервных банок. Мне нужна бумага.
– Куда они ушли?
– Они не сказали.
– Почему?
– Я не знаю.
– Ты многого не знаешь. В отличие от него.
– Да, это верно. Еще несколько месяцев назад я жила обычной жизнью, занимаясь множеством малозначащих дел, а пару недель тому назад я пресекла изнасилование, так что у одной юной особы появился шанс выжить. Кто знает, что он изучал в это время.
– Спасибо, – говорит Лиза. – Я, кажется, так тебя и не поблагодарила.
– Пожалуйста. Я бы сделала то же самое, если бы это случилось.
– Потому что ты должна так поступать?
– Потому что это правильно. И потому что ты мне нравишься.
– Даже несмотря на то, что я упрямая и неблагодарная?
Мне удается рассмеяться.
