Еще жива полностью

– Я говорю, что так есть. Значение имеет то, что вы делаете сейчас.

– Ты планируешь вернуться?

– Кто-то еще остался, кто будет в состоянии это заметить?

– По правде говоря, я не верю в тебя.

Его слезы – высохшая краска.

– Я и в себя не верю тоже.

Пока мой ангел-хранитель в шрамах стоит на часах, я могу встретиться с Ником. Чувствую себя как тинейджер, выскальзывающий через окно спальни; часы бодрствования – это моя тюрьма, в то время как настоящая жизнь наступает в обрывочных снах.

Мои пальцы лениво рисуют круги на гладкой коже его груди. Его тепло вполне реально, а не плод воображения моего необузданного ума.

– Мне приснилось, – говорит он, – что ты прошла полмира, чтобы найти меня.

– Это неправда.

В его темных глазах немой вопрос.

– Я летела на самолете, ехала на велосипеде, пересекла море на корабле.

«Я люблю тебя», – пишут мои пальцы на его груди.

– Я же просил тебя остаться.

– Я не могла. Ты – все, что у меня есть. Ты и наш ребенок. Моррис умерла, я тебе говорила?

Он гладит мои волосы.

– Она сама мне говорила.

– Ты разговаривал с ней?

– Она здесь.

– Где? Не может быть, я видела, как она умерла.

– Здесь, рядом.

Просыпаюсь с щемящим чувством в сердце, как будто что-то – я даже не знала, что оно мне нужно, – было отнято у меня прежде, чем я успела это полюбить.

Этот сон измазал мое настроение чем-то густым и отталкивающим, испортив мне день. Чтобы не накинуться на Ирину только потому, что она попала под горячую руку, я сажусь на корточки в ближайшем к дверям углу. Теперь, когда не нужно беспрерывно шагать по мостовой, боль внизу спины немного утихла.

Дождь, проклятый дождь льет и льет, пока меня не начинает тошнить от этого звука. Его монотонность не нарушается раскатами грома, ливень не уменьшается до моросящего дождика. Нескончаемый одинаковый дождь.

Моя очередь дежурить приходит и проходит, и я опять сплю. Мы с Ником сидим друг напротив друга в его прежнем кабинете, в том, где я впервые рассказала ему про вазу.

– Ящик Пандоры, – говорит он. – Я тебе предложил открыть его.

– В этом нет твоей вины.

– Нет. Но есть в том, что ты здесь.

Он записывает что-то в блокнот.

– Тебя здесь не должно быть.

– Во сне?

– В Греции. Я должен был тебе сказать. Почему ты не прочла мое письмо?

– Я не знаю.

– Я твой врач, Зои. Расскажи мне.

– Потому что боюсь.

– Чего ты боишься?

– Того, что внутри.

– А что, по-твоему, внутри?

– Что-то такое, что лишит меня надежды. Я не могу этого допустить. Мне нужна надежда. Мне необходимо надеяться.

Он встает, стаскивает с себя через голову футболку, бросает ее на стул. Я беру его за протянутую руку, и он, развернув, прижимает меня спиной к твердым мышцам своей груди. Он щиплет мой сосок, сильно, так что я вздрагиваю и стенаю одновременно. Я чувствую его горячее дыхание у себя над ухом, и это заставляет мою кровь вскипеть.

– Мне нужно разбудить тебя, дорогая.

– Но я хочу тебя.

– Дорогая, проснись. Сейчас.

Невидимая рука вытаскивает меня из сновидения. Ахнув, я оттуда перелетаю сюда. Чистый яркий свет льется через стекла, окрашивая все цветами радуги. Дождь закончился.

– Привет, солнышко, – говорю я.

Ирина стоит у дверей, прижав ухо к щели. Разноцветные пятна пляшут на ее блестящих шрамах. Ее лоб пересекают тревожные морщины. Стряхнув с себя остатки сна, я подхожу к ней.

– Что? – произношу я одними губами.

Она смотрит мне в глаза.

– Снаружи кто-то есть.

Меня это не удивляет. Вопрос был лишь в том, когда он придет.

Ирина наблюдает, как я вооружаюсь. Мясницкий нож, пекарский ухват. Я бездомный ниндзя, подстегнутый гормонами беременности.

– Ты не можешь.

– Могу.

Ее плохое понимание языка не удерживает меня от объяснений.

– Так я могу контролировать ситуацию. Диктовать свои условия. Там, снаружи.

Глупая. Разозленная. Загнанная в угол. Страшно от всего этого уставшая. Все это обо мне. Все это во мне, когда я шагаю в ослепительный свет. Секунду я ничего не вижу, я беспомощна. Постепенно яркость снижается. Мои зрачки делают свою работу, сильно уменьшаясь, в то время как точка на горизонте разрастается.

– Ты должен быть мертв, – говорю я ему.

– Тем не менее я здесь, американка.

– Я убила тебя. Я видела, как ты умер.

– Ты видела, как я держал дыхание, пока ты уматывала, как трусиха. Ты неудачница во всем.

– Ну давай, мерзавец. Ты и я. Прямо здесь.

Я, должно быть, представляю собой замечательное зрелище: круглая, налитая в середине и худая, так что кости выпирают из-под кожи, во всех остальных местах. Даже усиленное питание шоколадом не прибавило жира тощему телу. Мой ребенок забирает все, что я съедаю, но так и должно быть. Матери жертвуют всем, чтобы их дети ни в чем не нуждались. Хотя я и не прочла всех нужных книг, мне это все-таки известно.