Мое содержание ничего мне не стоило, так как Де Вере, одна из старейших и наиболее аристократических семей на Юге, предложили мне жить у них в доме. В их семье было несколько маленьких детей, и им хотелось получить хорошего учителя для школы, которую посещали их дети. Станция, где я выходила, называлась Хаустон, и я увидела, что там ждала повозка, для того чтобы отвезти меня к месту назначения — к Веретену, маленькому городку в шести милях от станции.
Возница-негр подошел ко мне и почтительно спросил:
— Вы — мисс Кук?
Мой чемодан был уложен в экипаж — старую, рахитичную повозку, влекомую парой увечных мулов, и я взобралась на козлы рядом с кучером Питом, как он себя назвал.
В то время как мы ехали вдоль тенистой дороги, Пит внезапно разразился слезами и рыдал так, будто сердце его разрывается на части.
— Друг мой, — сказала я, — не скажете ли вы мне, в чем дело?
— Ах, мисс, — сказал он, всхлипывая, — я случайно взглянул на эту цепочку, свисающую с упряжи, и она напомнила мне массу Линкума, который дал нам, бедным рабам, свободу…
— Пит, — сказала я, — не плачьте. Там, в благословенных чертогах, ваш богоподобный освободитель ждет вас. Среди небесных гостей Авраам Линкольн[2] носит самую блестящую корону славы.
Я нежно обняла плечо Пита.
Бедный, мягкосердечный парень, чья темная кожа скрывала сердце белее снега, все еще всхлипывал, вспоминая убитого Линкольна, и я позволила Питу опустить голову ко мне на грудь, там он продолжал беспрепятственно всхлипывать, в то время как я сама правила мулами по дороге к Веретону.
Вилла Веретон была типичным южным домом. Мне рассказывали, что семья Де Вере была все еще состоятельной, хотя потеряла много во время Гражданской войны, и они продолжали жить в истинно аристократическом стиле плантаторов.
Дом был двухэтажный, квадратный, с большими белыми колоннами по фасаду. Вокруг всего дома шла веранда, по которой вились густые массы плюща и жимолости. Слезая с повозки, я услышала шум и увидела большого мула, выбегавшего из двери, за которым гналась дама с метлой. Мул лег тут же на веранде, и дама прошла вперед, чтобы встретить меня.
— Вы мисс Кук? — спросила она с мягким, журчащим акцентом.
Я кивнула головой.
— Я — миссис Де Вере, — сказала она. — Входите, но берегитесь этого проклятого мула. Я не могу выставить его из дому.
Я вошла в гостиную и осмотрелась вокруг в изумлении. Комната была великолепно обставлена, но всюду я могла заметить чисто южную небрежность и неаккуратность. Тачка, полная гашеной извести, стояла в углу, оставленная там каменщиками, строившими дом. Пять или шесть цыплят приютились на пианино, а пара брюк висела на одном из канделябров.
У миссис Де Вере было бледное аристократическое лицо греческого типа, и ее снежно-белые волосы были тщательно уложены локонами. Она была одета в черный шелк, и сверкающие бриллианты украшали ее шею и руки. У нее были черные пронзительные глаза под густыми бровями. Когда я села, она вынула из серебряного футлярчика для визитных карточек длинный брусочек жевательного табаку и откусила кусочек.
— Вы разрешаете себе? — спросила она, улыбаясь.
Я покачала головой.
— Я так и знала, будь я проклята! — ответила она.
Как раз в это время лошадь застучала копытами на веранде — или галерее, как они называются в Техасе, и кто-то, соскочив с лошади, вошел в комнату.
Я никогда не забуду моего первого впечатления от Обри Де Вере.
Его рост достигал полных семи футов, и его лицо было безупречно. Оно было точной копией картины «Молодой св. Иоанн» Андреа дель Сарто. Его глаза были огромны, темны и казались полными какой-то печали. Его бледное лицо патриция и особенный вид человека «haut monde» раз и навсегда поставили на нем печать потомка многих поколений аристократов.
Он был одет в костюм модного покроя, но я заметила, что он был босой и что по обеим сторонам его рта тянулись тонкие темно-коричневые струйки табачного сока. На голове у него было громадное мексиканское сомбреро. Он не носил верхней рубашки, но его костюм, распахнутый на широкой груди, обнаруживал громадный сверкающий бриллиант, привязанный скрученной вдвое веревкой к петлям его шелковой нижней сорочки.
— Мой сын Обри, мисс Кук, — томно сказала миссис Де Вере.
Мистер Де Вере вынул кусок табаку изо рта и швырнул его за пианино.
— Вы леди, которая любезно согласилась взять на себя наши школьные дела, я полагаю, — сказал он низким музыкальным голосом.
Я наклонила голову.
— Я знаю ваших земляков, — сказал он с мрачной усмешкой, пробежавшей по его красивому лицу. — Они все еще идут ощупью среди темных традиций, предубеждений и предрассудков. Что вы думаете о Джефферсоне Дэвисе[3]?
Я посмотрела прямо в его блестящие глаза, не уступая.
— Он был предателем, — сказала я.
Мистер Де Вере рассмеялся и, нагнувшись, вынул занозу из пальца ноги. Затем он подошел к своей матери и приветствовал ее с тем рыцарским почтением и вежливостью, которые еще сохранились среди сынов Юга.
— Что у нас будет на ужин, мамми? — спросил он.
— Все, что захочешь, черт возьми… — ответила миссис Де Вере.
