Уехать! Уехать!
— Товарищ начэшелона! — испуганный машинист маячит на путях, нелепо придерживая штаны (не смог в темноте застегнуть ремень, штаны кое-как натянул, а куртку не успел, так и прибежал в одном исподнем верхе). — Уголь утром обещали, может, подвезут еще…
Сестры в пальто поверх ночных рубах скачут по рельсам.
— Немедленно прекратите разбой! — голос Белой рядом.
Уехать! Уехать!
Проснулись собаки — сперва ближние, затем дальние, — лают ошалело, все более возбуждая друг друга.
Ночной смотритель вокзала — старикашка в форменном кителе — растерянно топчется по перрону, тряся седыми лохмами.
Чох! Чох!
Край неба уже алеет, наливается утренним светом. Вот и солнце взошло.
— Отнимите у него топор!
— Чтобы он тебя этим же топором — пополам? Дураков нет!
— Да бегите же за начальником станции! Этот психический сейчас тут все в капусту порубит.
— Господи, пресвятая Богородица!..
Уехать! Уехать!
Разжарило — не то от солнца, не то от работы. Перекидывая топор из руки в руку, Деев сбрасывает бушлат и работает в одной рубашке — подрубает осокорь уже с другого бока.
Чох! Чох!
— Стой, дурак! — голос издали.
Со стороны города бежит-спотыкается начальник станции в окружении пары доброхотов, что сообщили ему о происшествии.
Но Деев не слушает. Упирается в подрубленный ствол спиной, а в землю ногами. Напруживает мышцы, толкает плечами дерево. Осокорь трещит и валится — чуть не навстречу спешащему начальнику.
Дерево падает аккуратно: меж вокзальным зданьицем и складскими избами, не задев ограждения и скамейки. По бокам вздымается бурая пыль вперемешку с мусором, обсыпает отпрянувших зрителей.
— Эх! — только и может выкрикнуть начальник станции.
А Деев уже обрубает со ствола сучья: чох! чох!
Уехать! Уехать! — ветки звенят и отскакивают с тополя одна за другой.
— Собирай давай! — командует Деев машинисту. — И раскочегаривай машину. Я пока еще нарублю.
Тот — рохля бестолковая! — мнется, не решается на людях присвоить добычу.
— Ты что бесчинствуешь, ирод?! — начальник станции расталкивает столпившихся. — Думаешь, если везешь гол-детей, так тебе все дозволено?
Только к Дееву не подойти — топор свистит в воздухе, как умелая коса в сенокос.
— Некогда мне с тобой разговаривать, — бросает Деев через плечо в перерывах между ударами. — Не можешь помочь, так не мешай.
— Да я из-за твоих детей весь город с ног на голову поставил! Половина горЧК сегодня ночь не спала, топливо тебе добывала!
Деев, с топором в одной руке, хватает другой с земли обрубленные ветки и сует в руки растерянному машинисту:
— Кому велено, собирай, не телись!
Тот корчит рожу, не решаясь ни ослушаться командира, ни унести дрова в эшелон.
— Да вот оно уже, твое топливо, будь ты неладен! — Начальник станции тычет ладонью в сторону городских домов, откуда тащится-трясется груженная основательно телега.
Везет огромный стог — не сена, а каких-то досок и палок, что торчат во все стороны лохматой кучей и, вздрагивая на ходу, едва не падают с воза. Кобыла переступает медленно — еле волочет груз, возница шагает рядом, ведя ее под уздцы.
— Если б не дети, ни щепки бы тебе не отдал! Упек бы в милицию вредителя!
Доски и палки — бывшая мебель: наспех разломанная, чтобы больше уместилось на возу, и дорогая. Сверкают в утренних лучах гнутые ножки, звякают разбитыми стеклами дверцы буфета. Много мебели — не одного хозяина раскулачили нынче ночью, и не двух, а нескольких.
И надо бы сказать что-то расстаравшемуся добытчику — повиниться за погубленный осокорь или просто поблагодарить. Или хотя бы взглянуть на него по-человечески. Но — не остановиться никак, и Деев продолжает рубить, выбрызгивая из-под лезвия древесную мякоть: чох! чох!
— Спасибо, товарищ, — говорит Белая начальнику и жмет ему руку — крепко, по-комиссарски. — Мы сейчас разгрузим телегу.
— А с этим-то что? — робко напоминает машинист, кивая на ветки.
Начальник только рукой отмахивает горько: да забирай уже, чего там…
Сестры таскают через пути мебельные обломки. По двое и по трое, неумело ухватив резные гардеробные дверцы или разломанные пополам столы, они семенят по шпалам, то и дело спотыкаясь и роняя ношу. И вдруг становятся очень похожи — старые худые женщины, замерзшие на ветру, будто и правда сестры.
Уехать! Уехать!
Начальник станции носит порубленные Деевым дрова в «гирлянду» — вздувая жилы и беспрестанно матерясь, в одиночку тягает чурбаны к тендеру.
Пышет паром и искрами раздухарившийся паровоз.
А Деев всё рубит…
Как вдруг — нечего рубить! Он оглядывается растерянно: и правда, было дерево, да все вышло, не осталось ничего. И из людей вокруг никого не осталось, только ползают по земле бабы-беженки, собирая в горсти разбрызганную вокруг щепу и опасливо поглядывая на Деева.
С топором наперевес бросается к «гирлянде».
Как это нечего рубить?! Да вот же — россыпь мебельной рухляди, руби и руби хоть до ночи! С облегчением Деев вскакивает на тендерную площадку и с размаху вонзает лезвие в наборную древесину: чох!
— Хватит убивать себя работой! — Белая где-то позади.
