Шея у брата в створе рубахи — белая. Тень по ней ползет ночная — черная. А если веки сожмурить — красная, как мяса кусок на базарном прилавке: не то собачатина, не то верблюжатина. «Человечина!» — шепчут евреевы губы где-то рядом с ухом. И губы эти тоже красные. А на губах — сыпь лихоманная, крупными зернами, вся белая. На горох похожа или на фасоль, какую я однажды ел, — солдат прохожий из жестяной банки угостил. Сначала с матерью в избе долго был, а меня наружу выгнали; затем дал мне эту банку и дальше ушел. Пальцами черпал я ту красную фасоль и в рот совал, а мать смотрела на меня и плакала. У солдата на шапке войлочной звезда была, тоже красная. С тех пор звезды эти не люблю. Скоро после того расцвели они по деревне — у сельсовета, на избах, на плакатах. Да хоть бы их снегом засыпало! Мертвых однажды вот засыпало — много их было той зимой, и держали их на складе, рядом со съестными припасами, чтобы после скопом похоронить, а крыша складская возьми да провались от снега. Так и лежали мертвяки — запорошенные, до самого весеннего тепла. Сами белые, а если у кого палец отломится — то красный на сломе. Как земляничина. «Съешь ягодку!» — хихикает соседская старуха, высовывает краснющий язык, а с него хлопьями — пена. Белая, пышная — сметана, что ли? Сметану не ел — слышал про нее, но пробовать не приходилось. Или сахар? Или соль? Мука? Все белое, как отличить-то одно от другого? «Неужели же вы хорошее от плохого не отличаете?! — орет председатель. — Или ослепли? Сегодня корову в колхоз отдадите, а завтра в обмен счастье получите для всего человечества! Неужели непонятно?» Рожа от ярости — багровая. По ней щетина редкая торчит — седая. Трава по весне тоже торчит из-под снега, а мы ее собираем. Мать велит домой нести и варить, а я сырую ем — и ничего. И снег ем, тоже ничего. Белое — всегда вкусно. Береста и березовый сок — вкусно. Пчелиные куклы из нор — вкусно. Красное тоже вкусно — потроха, ягоды, яблоки, — но мало его. А костей много: белые, многажды проваренные верблюжьи кости лежат у соседа в амбаре. Надо бы прокалить на огне и сгрызть до последнего кусочка — да не умеет. А я умею. Но мне не дает. Мне брат дает: похлебку, сухари, рыбную жижу — то красное, то белое, я все ем. Зубы есть потому что. Крепкие потому что. И тоже белые. Как рубахи, что в нашем поезде по полкам живут. В таких же рубахах у нас в деревне мужчин заперли на складе и держали. Это еще до мертвяков, предыдущим годом. Долго держали. Назывались «заложники». Кто-зачем их положил-заложил — не знаю. И делись потом куда — не знаю, только в деревне их больше не видел. Не было у нас в деревне с тех пор мужиков. Старики были, а молодых — нет. Пахали женщины. Не на лошадях, лошадей уже тоже не было, — друг на друге. У матери после пахоты лицо красное становилось от солнца. А волосы как раз тогда белеть начали. Там же, на пашне, сестра и родилась — лиловая, как ошпаренная. «Не смотри», — сказала мать. А я смотрел. И видел, что внутри у матери тоже все как ошпаренное. Она из платья грудь вынула с багровым соском и нажала на тот сосок — белое как брызнет! Только молока этого хватило всего-то на день, потом закончилось. «Иди поспрашивай у соседей хоть пыли мучной, — велела мать. — Скажи, с недоеда груди иссохли, дитя кормить нечем». Не дал никто ничего. Только жена председателева говорит: «Чем попрошайничать, помер бы сам — вот матери и легче». А я — ее не слушаю. Я — не сгину. «Иди в русскую деревню, там проси», — велит мать. Пришел. А русские те ходят по полям с рыжими иконами и бормочут: «Не нужно нам солнца нового, оно слишком жарко печет, а дайте нам солнце старое…» Не до меня им. Обратно иду. На пашнях белыми нитками сохнут от жары мертвые ростки. Овес — белыми нитками. Просо — белыми нитками. Пшеница — белыми нитками. Эти нитки сухово́й ветер треплет, уносит. А красные — приносит: флаг военный растрепался и на нитки рассыпается. «Не опозорим наше революционное знамя!» — рычит командир в кожаной куртке. Да поздновато рычит: уже рассыпалось, одно только древко и осталось. Вогнать бы его, как осиновый кол, старухе соседской меж ребер! Чтобы не казала везде язык свой огненный и на всходы ядовитой пеной не капала. От нее, красноязыкой, урожая нет. От нее ветры дуют раскаленные. От нее солнце днями белое, а ввечеру красное — обещает мороз, уже которую неделю подряд. И морозы-то такие, что избы трещат, а деревья в лесу пополам трескаются. А у нас с матерью — один тулуп на двоих, и тот весной на полведра картошки выменяли. В чем же мне за дровами идти, старая ведьма?! Схватил я ее за седые косы — и красным лицом в снег. «Держи так, пока не замерзнет, — говорит председатель. — Мы ее потом с тобой на двоих и разделим, мерзлую…»
Так и воюю — всю ночь. Не отпускай меня, брат!..
