Падаем на этот песок, лицом. Песчинки шевелятся — щекочут лоб, лезут в нос. Потому что живые. Потому что не песчинки. Муравьи? Людишки. А что же лезут на нас? Голодные — съесть нас хотят. Зубики крошечные, не больно кусают. Но — тьма их: кусь-кусь, кусь-кусь… Исчезают наши с братом пальцы, щеки, подбородки — будто растворяются в воздухе. Не троньте брата! Меня жрите, а его не сметь! Я его защищать буду! Смахиваю людишек с брата, давлю — да куда в пустыне от песка денешься? Всюду он. «Мяса! — орут людишки. — Хлеба! Долой проднажим!» А у брата в телесных дырах уже и кости светятся. Да и не брат это вовсе — говяжья четвертина: скачет по барханам на единственной ноге, сама собой обгладывается. «Сифилис у меня потому что!» — мычит. И рассыпается на кости. У матери тоже был сифилис. Она и слова-то такого не знала, а когда язвы по телу высыпали, сходила в лазарет — и узнала. Доктор сказал, что это ей «подарок от голода». Мол, в голодные годы дурные болезни цветут похлеще чахотки с холерой. Шутил, верно. Голод подарки не дарит, а только отнимать умеет. Если ты, брат, сифилисом заболеешь, я тебя лечить буду: чесноком, осокой, лопухом вареным. Все знаю, как делается, у матери подсмотрел. «Да не смотри ты! — вопит лазаретный доктор. — Стыдно-то как!» Гляжу, а на нем под белым халатом юбка бабская надета; знать, оголодал совсем и ноги распухли, штаны уже не налезают. Ползает доктор по земле на карачках, горстями всякую дрянь собирает и в себя отправляет. «Всё остановиться не могу», — плачет. А изо рта у него лебеда свисает и катухами верблюжьими несет. «Помаленьку надо траву-то есть, — говорю, — иначе от нее черви в животе заведутся. Ты же доктор, знать должен». — «Так уже», — плачет опять. Расстегнул халат, а вместо пуза у него червяной клубок. Шевелится. Председателева жена рассказывала, что в русской деревне так однажды покойника похоронить не смогли: хотели гроб на кладбище нести, а он как вспучится, как сбросит крышку! Глянули, а в гробу одни черви — покойника съели без остатка и в гробу помещаться перестали, так много их развелось. «Ты бы, доктор, лучше перевязал живот потуже, голод и уймется. Или камни соси. У нас в деревне все так делают». Закивал он радостно, схватил пояс халата и стал талию перетягивать — туже, туже — и порвался пополам. А червяки из него — шасть! — во все стороны. Сами рыжие, лохматые, с клыками. И пребольшие, каждый крупнее меня. Рыщут вокруг, ноздрями песок втягивают. Ищут кого-то? Брата. «Вон пошли! — ору на них. — Не видать вам человечины!» «Мяса-а-а-а-а! — воет песок. — Хлеба-а-а-а-а!» Держись меня, брат! За спиной моей укройся. Я тебя защищать буду. Я тебя лечить буду. Я тебя кормить буду. Я тебя любить буду, брат! Крепче всех матерей, крепче жен и детей! И будем с тобою вместе жить — долго-долго. Хоть где будем с тобою жить: хоть в паровозе твоем чугунном, а хоть отыщем деревню нашу, там людей-то нет — на двоих будет нам с тобой деревня вся. Да и прочий весь мир — на нас двоих только и остался! Вечерами буду тебе ужин заваривать. Ночами — бушлатом укрывать и охранять под лавкой твой сон. Под утро — башмаки твои лицом согревать, чтобы ногам твоим не холодно было. А с утра и до вечера буду бегать следом и запахом твоим дышать. Буду, буду! И так сладко вдруг от одного короткого слова: буду! Никогда не знал я мыслей о том, что ждет через миг, или час, или день. А вдруг — о грядущем задумался, через месяцы и годы. Буду я, буду! Раньше мыслил «не сгину», а теперь — «буду!».
Открываю глаза. Небо огненное, песок огненный — уже рассвет. Пустыня шершавая, а небо гладкое. Солнечные лучи по этому небу — рельсами во все стороны. И нет больше ничего в мире. Покой и ясность от этой пустоты такие, что голова — как стекло. И войны больше в мире нет. Во мне внутри — нет войны. Окончилась. Не утихла, не спряталась — окончилась. Навеки. Понимаю явно.
Слышу, вижу, вдыхаю. Все — явь.
Я любить тебя буду, брат!
Поворачиваюсь к нему, а он уже и сам проснулся, на меня смотрит. Кладет руки мозолистые мне на шею и сжимает. Что ли, убиваешь ты меня, брат? Душишь? Нечем дышать, пусти! Достает револьвер. Щелк! Щелк! — пусто в револьвере. Перехватывает оружие, замахивается. Люблю же тебя, бра…
На подъездах к Оренбургу земля стала почти голая, и бредущие по ней люди — тоже.
Бурая степь текла по обе стороны от рельсов — до самого окоема: местами лохматая от ковыля, а то ершистая от кустарника. Одиночками торчали редкие деревья. Еще реже проблескивали серые пятна соляных озер, обсыпанных камнями.
