Эпикифор окончательно понял, что Керсису Гомоякубо вообще безразлично все, кроме личной власти. Ничто другое его не интересовало и не трогало. Видимо, в достижении власти Орден сострадариев был для него лишь наиболее подходящим инструментом. При этом вполне могло статься, что Керсис, как и большинство хитрых дураков, толком и не знал, на что употребит эту почти неограниченную власть, буде получит ее в свои окорокообразные ручищи. Ну, удовлетворит свои зоологические потребности. А дальше что?
Что ж, он сам ускорил свою судьбу. Если зарвавшийся пампуас вообразил, что даже такие штуки ему будут сходить с рук, то он очень ошибся. Как выражается милейший марусим, змея укусит свою ногу. Заднюю. Вообразившую себя передней… Видимо, следовало сделать это раньше, но еще не поздно сделать и сейчас!
– Глувилл! Немедленно выпиши ордер на арест, – голосом, сухим, как пески Ящерленда, приказал эпикифор.
– Арест кого, ваша люминесценция?
– Керсиса Гомоякубо.
– Так он же… того. Глава Святой Бубусиды.
– Бывший глава.
– Но… как же это?
– Ты стал плохо слышать, Глувилл? Быть может, тебя тоже пора заменить?
– Никак нет, ваша люминесценция! Я хорошо слышу. Очень хорошо…
Глувилл долго возился с ящиком секретера, доставая письменные принадлежности. Эпикифор отвернулся к окну и стал смотреть на бухту.
Карьтна по-прежнему открывалось самая безотрадная. Над нещадно бомбардируемым Контамаром висела густая туча дыма, а редкие ответные выстрелы из замка совершенно не достигали цели, – у померанцев хватало ума использовать свое превосходство в дальности огня. Почти в центре Монсазо тонул «Эписумус». Прямо напротив Сострадариума с обвисшими парусами дрейфовала «Орейя». То же самое в Южном проливе происходило и с фрегатом «Сибу». В сборище разномастных гребных судов часто били тяжелые померанские ядра. И все это происходило на глазах у магрибинцев…
Глувилл нерешительно кашлянул.
– А что, если обрат Керсис прикажет своим бубудускам…
– Что? Сопротивляться?! На этот случай захвати с собой когорту лучезарных обратьев Санация. Они сейчас стоят у нас во дворе и не знают чем заняться. Возьми их с собой, коншесс Глувилл! Именем Пресветлого приказываю устроить Ускоренное Покаяние любому, кто вздумает оказать сопротивление или просто выкажет ослушание.
– И даже…
– Нет, ты явно плохо слышишь, Глувилл. Я же ясно сказал: любому.
– Так точно, обрат экипи… эпикифор. Прошу подписать ордер.
Глувилл протянул бумагу и перо.
Его руки мелко дрожали и почему-то были в перчатках. Нет, пора менять, – рассеянно подумал великий сострадарий, читая указ. – Мерзнет, видимо. Перчатки в июле… Старый стал, бестолковый. И небрежный, – перо плохо очинено, даже колется. Раньше за Глувиллом такого не водилось.
– Все, – сказал эпикифор, – поставь печать и отправляйся.
Глувилл принял страшный документ, свернул его трубочкой. Кланяясь, начал пятится к выходу. У порога почему-то задержался, поднял бледное, по-собачьи безрадостное лицо. Эпикифор раздраженно махнул на него рукой. И вдруг почувствовал, что рука немеет. Показалось, что сотни мелких иголочек ползут от указательного пальца. Вверх по кисти, на предплечье, а потом еще дальше – на плечо. Его люминесценций машинально попытался поднести ладонь к глазам, чтобы посмотреть, что же с ней происходит. Но рука не послушалась. Более того, начала кружиться голова. Великий сострадарий пошатнулся, оперся о конторку.
– Затхлое растение Ухух, – пробормотал он.
Глувилл опустил глаза, съежился, икнул. Он был невероятно, беспредельно, до судорог испуган. Испуган в совершенно неприличной степени. Эпикифор это понял и презрительно усмехнулся.
– Ах ты, псина… трусливая. Обмочился, да?
Больше он ничего не говорил. В короткие секунды, которые ему оставалось еще пробыть в сознании, великий сострадарий припомнил фразу из одной древней книги. О том, что при кризисах в обществе беззакония закономерно побеждают наиболее оголтелые. А ведь правда, отрешенно подумал он. Значит, самым оголтелым был не я…
Эта мысль не помешала ему бороться до конца. Перед тем как упасть, глава всемогущего ордена откуда-то из складок мантии вытащил маленький пистолет с двумя коротко обрезанными стволами. Однако взвести курки уже не смог, – правая рука висела плетью. Змея все же укусила себя. Но не за ногу, а за руку… Глувилл и не пытался спастись. Он намертво прирос к порогу. Лишь когда эпикифор совсем перестал дергаться, его верный секретарь, далеко огибая лежащее тело, подошел к камину. Швырнул в огонь и ордер, и перо, и свои перчатки. Потом выбросил в окно черный флакончик. После этого дребезжащим голосом крикнул:
– Караул! Помогите!
Выбежав из кабинета, завопил громче:
– Лекаря! Эй, быстрее – лекаря! Его люминесценцию плохо!!!
