Помнится, когда с ним, сидящим на инструкторском сиденье, выруливал, а потом взлетал, коленки от страха и напряжения подрагивали. А потом, когда ритм полета захватил и заставил позабыть обо всем, не относящемся к делу, волнение куда-то ушло, руки-ноги стали автоматически двигаться, подчиняясь инстинктам и уже к этому времени выработанным рефлексам, заменяющим недостающий опыт в деле летания. Получилось вроде неплохо. Комэска на разборе тогда впервые похвалил его и запомнил этот полет. К молодому пилоту стали приглядываться начальники, все чаще планировать полеты по программе подготовки командира экипажа. Говорят, что самый длинный путь у летчика — между правым и левым сиденьем. Дело в том, что на левом восседает командир экипажа, а на правом, соответственно — летчик-штурман, или «правак». У некоторых эта дистанция не преодолевается до пенсии. А его тогда назначили командиром быстро, всего через три года
А вот другая картинка всплыла в памяти. Он, уже слегка оперившийся летчик второго класса, летит в свинцовых апрельских тучах по учебному маршруту. И надо ж ему тогда умудриться попасть в жуткое обледенение, которого отродясь не было в тех краях.
Ну и ото льда, попавшего в воздухозаборник, захлебнулся один из двигателей. Оставшийся движок наотрез отказался тянуть вертушку в горизонтальном полете на родной аэродром, до которого было рукой подать. Пришлось садиться на замерзшее болото с кочками по полметра. В инструкции нет методики посадки на неровную поверхность. Пришлось полагаться на летное чутье и возможности машины. Сели они тогда на одном движке ювелирно, по-грачьи, примостившись на крохотном пятачке между деревьев. Когда вылезли из кабины осмотреться, залюбовались тусклым блеском толстенного слоя льда, покрывшего вертолет, как елочную игрушку.
А вот в панораме памяти нарисовалась «ридна Афганщина»… Мелькание острых, как ножи, склонов гор во время полета на спасательной операции. Тогда при высадке десанта в Панджшерском ущелье сбили несколько наших экипажей. Пришлось вытаскивать и живых, и мертвых непосредственно из-под носа противника. На земле что птица, что вертушка чувствует себя уязвимой, беззащитной. А тут духи лупили со всей дури в упор.
Спасибо машинке, выдержала. Взлетали из ущелья с перегрузом, с простреленными движками и редуктором. Как дошли до аэродрома, одному Богу известно. Когда вернулся в Союз, свечку ему поставил.
Чернобыль. Тьфу, при одном воспоминании о нем во рту появляется свинцовый привкус…
Кавказ. Полные ужаса глаза стариков, женщин, детей, эвакуируемых из зоны «межнационального конфликта».
На вертолетчиков они смотрели, как на ангелов-спасителей, поднимающих вверх из ада. Запомнилась одна чернявая маленькая девочка, умоляюще тянущая к нему, сидящему в кабине, свои ручонки… Впервые он тогда нарушил инструкцию, вывозя из-под обстрела людей в грузовой кабине ровно столько, сколько смогло уместиться, стоя впритык друг к другу. Как в трамвае…
Череда похорон. Сбитые в бою товарищи. Погибшие во время катастроф друзья. Ушедшие навсегда ровесники, учителя, родители…
«Ну что, командир, на запуск?» — вернул в происходящее Афанасьича голос бортача Вани Смыкова. Зиновьев молча кивнул головой и, отметя в сторону все постороннее, привычно погрузился в череду манипуляций с тумблерами и переключателями, сопровождающими процесс оживления застоявшейся вертушки.
А в воздухе он почувствовал себя легко и свободно.
Утихла боль в позвоночнике, порожденная напастью под названием «остеохондроз», вечной спутницей вертолетчиков. Остались внизу, на земле, проблемы с устройством внука в детсад. Груз прожитых лет, пот, кровь и слезы остались за кабиной. Он снова почувствовал себя «вьюношей», свободным от всего.
Ну-ка, ручку влево и на себя, педалькой чуть придавить и… пошли-и-и-и. Боевой разворот. Оп-п-п-а-а-а. Наверху. Ручку от себя. Прямо. Педали выровнять. Пикирование. Приборы? Начхать. Не глядим. И так все понятно. Потом глянем. Ручку вправо. Теперь на себя. Шаг вниз. Еще. Правую педаль засуропить до упора. Форсированный разворот. Что это, Ваня, щека у тебя задергалась? Не боись, не уроню, ни машину, ни тебя, бортача. Вот так. Скорость. Вот тут мы придержим, и никуда она не уйдет. О как! Ну что, правак, красиво? Учись, засранец, пока я жив, так тебе никто не покажет, чтобы все на местах было, как на полочках. А вот этого ты никогда больше не увидишь, воронка называется. Опа-па-па. Шо, ошалел? А вот хвостом наружу. Это тебе не на Яке спортивном, это только вертолет могет. И даже может. А хвостом вперед ты на самолете пробовал? Вот то-то же.
