Он как-то неловко положил-бросил пульт. Тот заскользил и перевалился за край стола. Арделия, которая, казалось, уснула, мгновенно дернулась и подхватила его.
А когда разгибалась, бросила случайный взгляд на Евлога, и тот вздрогнул, внезапно напоровшись на этот ярый, неистовый, обжигающий, беспощадный, вмиг оценивающий врага, светящийся нечеловеческой ненавистью взгляд.
Дом был фатально пуст. Я обежал его весь, дробя хрупкую тишину звуком шагов. Даже заглянул в комнаты на втором этаже, которыми мы не пользовались из-за дефицита энергии.
Никого.
Лежал на тахте альбом, и желтым огнем светила с его страниц репродукция собора в Руане. Лежал синий шарф, которым Летта обматывалась, когда была дома. Неторопливо перебиралась через гостиную стайка муравьев-мусорщиков, иногда останавливаясь, чтобы съесть невидимую мне крошку.
Я вспомнил, как несколько дней назад Летта сказала, что совершенно не может спать из-за них.
— Почему?
— Боюсь, что сожрут. Открою глаза, а они на мне — шебуршат…
Я ей ответил тогда, что бояться нечего, не сожрут, не та генетика, муравьи не на это запрограммированы.
— А если какая-нибудь мутация?
Пришлось ей объяснить, что мутагенный процесс не может мгновенно, как взрыв, накрыть собой всю популяцию. Мутация — это точечное явление, и проступает она сначала лишь у отдельной особи, которая демонстрирует девиантное поведение.
Определить это легко.
— Ты видела на себе хотя бы одного муравья? Ну вот.
Кажется, Летта мне все равно не поверила.
Мерцал не отвеченным вызовом огонек блокнота. Я краем глаза отметил его, как только ворвался в дом. Однако сразу же подойти не решился. Так ждущий казни пытается хоть на секунду оттянуть свою смерть. Так тонущий пытается удержать в груди воздух, который неудержимо вырывается из нее. За последний час я, наверное, раз десять окликал Летту, но ментальная линия между нами была наглухо заблокирована.
Ладно, пусть будет смерть.
Задержав дыхание, я положил ладонь на зыбкую гелевую поверхность. И как будто нырнул в темную глубину, вынырнуть откуда было уже невозможно.
Но я и не собирался выныривать.
Я хотел достичь дна, даже если оно лежит за смертной чертой.
Только бы коснуться его.
Поверхность блокнота меленько, как при дуновении, зарябила. Слегка защипало пальцы — это устанавливался нейроментальный контакт. Теплая электрическая волна прокатилось по телу, и отдаленный шестьюдесятью минутами прошлого зазвучал у меня в голове голос Летты.
Этому предшествовали некоторые события. Предыдущие две недели мы вкалывали как сумасшедшие, пытаясь минимизировать обрушившийся на нас удар. К отключению энерголинии мы оказались абсолютно неподготовленными, и хотя она обеспечивала лишь четверть наших потребностей, выяснилось, что эта четверть чрезвычайно важна.
Хуже всего обстояло дело с плантациями хлореллы. Строго говоря, никакая это была не хлорелла. Это было что-то другое, генномодифицированное, как иногда напоминал нам Евлог. Однако никого это не волновало. Старый мир сгинул, пусть нам послужит хотя бы его язык.
Так вот, с хлореллой была полная катастрофа. Плантации фитопланктона на побережье существовали в открытой среде — им ни ухода, ни обогрева не требовалось. А вот в громадных хлорелловых парниках, укрытых пленочкой синтельда, следовало поддерживать постоянную и довольно высокую температуру. К несчастью, именно в эти дни ощутимо похолодало. На улице даже в безветрии было около восьми градусов ниже нуля. Для хлореллы — температура смертельная. Пришлось реквизировать почти все биологические печки, имеющиеся в домах, оставив лишь по одной, чтобы людям окончательно не замерзнуть. Пришлось также перебросить туда часть теплого воздуха из строений, обогреваемых термальными шахтами: центр игровой адаптации, например, был сразу закрыт. Дошло до того, что пришлось даже вырубить на дрова треть саксаула из фруктовых посадок за городом: костры в парниках горели теперь день и ночь. И все равно хлорелла как бы заснула. Прирост ее вместо стандартных семи процентов составлял сейчас менее одного. Она не умирала, конечно, но и практически не росла. А ведь потребление белковых бульонов, изготавливаемых из нее, оставалось на прежнем уровне. К тому же неудержимо надвигалась зима. И Бениш, который был у нас главным экономистом, уже подсчитал, что пищевые ресурсы, если иметь в виду именно хлорелловые парники, будут исчерпаны к началу весны. Перспективы безрадостные. То есть к весне мы рисковали остаться без ничего.
Пришлось пожертвовать фермами фитопланктона. Объем выемки из собственно фитосных агрегаций и связанных с ними открытых рыбных садков был увеличен аж в пятеро. Буера, везущие пластиковые контейнеры под загрузку, теперь ходили туда каждый час. К маю фермы должны были полностью истощиться, и, чтобы восстановить их до нормы, нам придется все лето хлебать один белковый бульон. Ну и жевать оставшийся саксаул, сладкая мякоть которого раньше шла исключительно на десерт.
