Келлер закрыл папку.
До глубокой ночи он покачивался в кресле, а Дэнни Беккер спал у него на коленях. Постепенно уходя в дрему, Келлер вспоминал строки давно забытого стихотворения Дорис Уайт
Над окутанным туманом городом всходил розоватый диск солнца.
Инспектор Линда Тарджен вышла из своего опрятного домика на Верхнем Рынке и села в неприметный «Шевроле» Сидовски.
— Доброе утро, — вперемешку с зевком сказала она, принимая от шефа бумажный стаканчик магазинного кофе. — Благодарю.
— Хорошо спалось?
— Глаз не сомкнула. — Она бросила свою копию досье Киндхарта на документы шефа, лежащие между ними.
Движение на Маркет было неплотное, так что можно было прямиком доехать до Сома, самого недавнего адреса Перри Киндхарта.
— Какие мысли по нашему подопечному? — поинтересовался Сидовски.
— Он наш самый верный выход на Доннер. Растлитель, сидевший с Уоллесом в Виргинии. Мы знаем, что Уоллес действовал не один и что Киндхарт во время похищения и смерти Доннер находился в Сан-Франциско.
— Но на фото у того типа в капюшоне, что держал девочку, есть татуировка. А у Киндхарта ее нет.
— Мистер Тату — единственный кадр, о котором мы пока знаем. Возможно, там замешаны и другие. Есть вероятность, что Киндхарт не имеет к этому никакого отношения, но он может кое-что знать. Например, чья это татуировка. Так что было бы непростительно, если б мы его как следует не встряхнули — посмотреть, что из этого выйдет.
Сидовски одобрительно кивнул.
Тарджен была довольна. Они работали на одной частоте. Одно слово, партнеры.
Ближе к центру города туман уже рассеивался. На въезде в Тендерлойн улицы были усеяны использованными презервативами и шприцами. Несколько проституток все еще работали. Одна на углу Маркет и Ларкин-стрит задрала юбку, села на корточки и начала орошать тротуар.
— Вы только гляньте, — покачал головой Сидовски. — И хоть бы кто копов позвал.
— С чувством юмора, я вижу, у вас в порядке, — рассмеялась Тарджен.
— Ну да, черт возьми. Я вообще приколист. Спроси любого.
— А я спрашивала.
— Справки, стало быть, наводила?
— М-м-м.
— И как оно?
— Вы живете один, на Парксайде. Разводите птиц. Преступлений раскрыли больше, чем весь отдел за всю свою историю. От повышений отказывались, потому что работа у вас в крови. А дело Доннер не дает вам покоя, и до его раскрытия вы на пенсию вряд ли пойдете.
— Еще что-нибудь?
— Кое-кто называет вас «спесивым поляком».
— Эти слова да мне б на майку.
— Говорят еще, что после Брукса вы самый крутой убойник, каких только знавал Золотой штат[31].
— И это бы на майку, в память о Лео.
— Но есть в вас и тревожная сторона, которая мне любопытней всего.
— Сверну-ка я, пожалуй, по Пятой направо.
— Это правда, что вы убили человека? Взяли и застрелили?
Сидовски о чем-то призадумался.
— Тогда еще шла война. Я был мальчишкой.
— Так что же случилось?
Он посмотрел в окно.
— Давай расскажу как-нибудь в другой раз?
— Само собой.
— Ну а как насчет тебя? Я вот не вижу кольца… ты замужем?
Тарджен уставилась в свой стаканчик.
— Как бы сказать… Была близка.
— И что?
— Архитектор.
— Он архитектор?
— Познакомились с ним после того, как обчистили его дом в Марине.
— Слава богу, что есть на свете преступники.
— Прожили вместе с год, говорили о детях, о будущем. Все было розовеньким.
Уже и дату назначили. В общем, песня известная.
— Интерлюдия со скрипками?
— Типа того. И вот он захотел, чтобы я бросила работу. Для него это, дескать, слишком опасно. Он хотел, чтобы из полиции я ушла и сидела дома, приглядывала за кошками. Просьба невыполнимая. Для меня бросить службу — все равно что отрицать саму себя.
— Это как же, Линда?
Она твердо посмотрела на него.
— Я полисмен. Такой же, как и вы, Уолтер.
— Ты имеешь в виду, такая же, как твой старик?
— Да. Биоритмы во мне тикают, так что я по-прежнему хочу и выйти замуж, и иметь детей. Но когда убили моего отца, я поклялась, что стану копом, и вот она я, нынешняя. Пойти на попятную я не могу.
На этом они прервали разговор, так как въехали в Сому, к югу от Маркет.
— В свое время это место называлось «к югу от борозды», — пояснил Сидовски. — Из-за трамвайной линии, которая здесь проходила.
— Вы предаете свой возраст, Уолт.
— Раньше это был адский район.
Теперь Сома была царством автомастерских, складов, вьетнамских ресторанчиков и гей-баров. Полуразрушенные многоэтажки здесь обжили латиносы, бежавшие из кровавых бань Центральной Америки, ну а сами дома обложили дальновидные застройщики, сетующие по своим мобильным на нарушения правил о ветхом жилье. Жизнеобеспечение Сомы целиком держалось на городской бюрократии, не спешащей провести обряд соборования.
