Через неделю политтехнолог, смущаясь и краснея, подошел к Эльвире и спросил, где в этом городе находятся приличные магазины с мужской одеждой? У него с собой был только рюкзак с ноутбуком, и дорогой одеколон, который, впрочем, уже не спасал его одежду от специфического запаха давно нестиранных вещей. Эльвира сразу прониклась проблемой политтехнолога. Ничуть не стесняясь, она прямо в помещении предвыборного штаба достала сигарету, закинула ногу на ногу и закурила. При этом она оценивающе посматривала на политтехнолога, прикидывая, видимо, каким брендам отдать предпочтение в вопросе обновления гардероба. Докурив, скомандовала парню: «Собирайся, поехали!» Тот вызвал такси и очень напрягся, когда Эльвира сказала водителю ехать на центральный вещевой рынок.
На улице был легкий декабрьский морозец, пронизывающий зимний ветер гонял по территории вещевого рынка целлофановые пакеты и фривольно гулял между голых ног московского политтехнолога. Скрючившись в три погибели на куске картонной коробки, лежащей прямо на снегу, паренек примерял теплые джинсы. Под скептическим взором Эльвиры, которая зорко следила за тем, чтобы талия у штанов не была заниженной, и щиколотки были прикрыты. Ее представления о красоте мужской одежды радикально расходились с представлениями заезжего московского специалиста. Но возражать он не смел. Атмосфера провинциального вещевого рынка абсолютно не вписывалась в его «зону комфорта», поэтому он смиренно соглашался купить все, на что ткнула пальцем Эльвира. А она придирчиво ощупывала понравившиеся ей вещи, деловито осведомлялась у продавцов из дружественных стран ближнего зарубежья: кто производитель? На слово верила киргизам, что вещи пошиты в Италии.
Когда паренек натягивал штаны на пятую точку, Эльвира недовольно качала головой и, не стесняясь, пялилась на его нижнее белье. Без всяких сантиментов она спросила, нафига мужику эти «веревочки», когда существуют нормальные, годами проверенные модели? Пока политтехнолог, стоя на картонке, соображал, что ответить, Эльвира отошла на пару метров от прилавка с итальянскими джинсами к прилавку с развалами мужского белья. На свой вкус отобрала три варианта с яркими цветами, проверила прочность резинки, качество швов. Потом передумала насчет цветочного принта и взяла с другого развала модели с геометрическими фигурами, решив, видимо, что политтехнологу по статуту цветочная тема не положена. Нужно что-то более серьезное.
Когда политтехнолог, краснея и смущаясь, пытался возразить против такой радикальной смены имиджа, Эльвира пустила в ход главный козырь и договорилась с киргизами о 10% скидке на понравившиеся модели белья. Правда, купить пришлось уже не три экземпляра, а целых пять. Но политтехнолог понял, что сопротивление бесполезно, и деньги отдал.
На выходе с рынка, Эльвира приметила мужика, торгующего шапками-ушанками ручной работы. Взяла одну из шапок, напялила на голову политтехнологу и сказала:
– Вот нормальная шапка, а не та вязаная «пидорка», которую ты носишь!
Политтехнолог изумленно молчал и больше всего на свете боялся, что «уши» ушанки Эльвира сейчас завяжет ему под подбородком бантиком и заставит в таком виде идти в штаб.
…Через пару недель в городе состоялись выборы. Протестный электорат внял всем способам оказанного на него воздействия и проголосовал так, как нужно было московскому политтехнологу. На итоговом заседании штаба он искренне поблагодарил женщин за работу, за отчетность, за материнскую заботу о его питании и гардеробе. Он посчитал, что этого достаточно и можно, наконец, смыться в Москву. Но у женщин-бригадиров, приложивших поистине героические усилия, чтобы выиграть выборы, были свои планы. Они требовали, чтобы политтехнолог «проставился» и «накрыл поляну». Тот этих требований вообще не понимал. Он со всеми рассчитался, работу оплатил, все обязательства выполнил, какая поляна?
Однако сильные и смелые женщины, совладавшие с протестным электоратом, не хотели слушать никаких возражений. Они буквально загнали паренька в угол, в прямом и переносном смысле. Стрясли с него деньги и устроили в штабе пирушку.
Политтехнолог, не зная, как правильно поступить, сдался и даже разделил с женщинами трапезу и прилагающиеся к ней возлияния. К концу вечеринки он был уже в доску свой в этой компании. Каждая сердобольная женщина считала нужным приобнять его и поцеловать, оставляя на его лице следы своей яркой красной помады. Кто-то, натрапезничавшись, по лицу не попадал и целовал паренька, куда придется. Его новый свитер с вещевого рынка был весь угваздан женской помадой.
Вечером он отбыл в аэропорт, чтобы, наконец, вернуться в Москву. И, поскольку был нетрезв, совершенно не понимал, что его дома ждет еще один «протестный электорат» в лице жены. Вряд ли она отнесется с пониманием к радикальной смене имиджа, в которой явственно чувствовалась женская руку. И еще меньше понимания она продемонстрирует, когда увидит на его новой одежде следы многочисленных поцелуев!