Послышался стук в дверь.
И это камера для содержания преступников? Наверное, это официант с подносом фруктов или даже с деликатесным для жителей этого мира мясом.
Я повернулся к отражению, чтобы спросить его мнение по этому поводу, но оно стояло ко мне спиной. Мне ничего не оставалось, кроме как крикнуть:
– Войдите!
Бесшумно открылась дверь, и в коридоре появился Ромиус.
– Ну как ты здесь устроился? – поинтересовался он.
– Замечательно, – честно сказал я, слегка удивившись его столь быстрому появлению. – Эта «камера» в три раза больше квартиры, в которой я жил в своем мире. Мне даже нравится быть в заключении.
Ромиус усмехнулся:
– Не радуйся, долго тебя тут не продержат. Слушание твоего дела назначено на завтра.
– Нет, правда, мне здесь нравится, – не сдавался я. – Только не кормили пока что.
– И чем ты ему приглянулся? – спросил Ромиус, проходя мимо меня в спальню. – Я видел в коридоре официанта, который нес тебе мясо лично от тюремщика.
Мне оставалось подивиться своей догадливости. Я пожал плечами, забыв о том, что Ромиус стоит ко мне спиной. Когда пауза затянулась, я нехотя ответил.
– Хороший он дядька, вот и все.
– А то! Как-никак мой родственник, – кивнул Ромиус.
– Родственник? – удивленно повернулся к нему я.
Хотя, должен признать, это объясняет его столь быстрое появление. Понятное дело, родственник впустил его без всяких вопросов.
– Ну да, по матушке. Что, не похожи?
– Да не очень, – честно сказал я.
Ромиус встал напротив зеркала, крутанулся на месте, а потом произнес изменившимся голосом, выдающим тревогу:
– Теперь нас не прослушают, я поставил защиту. Дела наши совсем плохи, и, должен признаться, виноват в этом частично я. – Он предупреждающе поднял руку. – Подожди с вопросами. Дело в том, что я пригрел змею на своей груди. Это я настаивал на принятии Зикериула в Академию, хотя Ассамблея и не хотела принимать человека из дворца. Мы давно решили не допускать в Академии интриг и подлости, столь обыденных в стенах Императорского дворца. Но я поступился правилом, потому что Зикериул был очень талантлив. Я понадеялся, что он всецело отдастся Ремеслу, а он внес в наши стены разрозненность и обман. Так что во всем, что происходит сейчас, виновен так или иначе я.
Я во время этого признания со смесью удивления и страха смотрел на свое отражение, скачущее вокруг отражения Ромиуса, ставящее ему рожки и делающее прочие пакости. Неужели я и вправду сошел с ума?
– Мм... можно вопрос? – протянул я.
– Конечно, – сокрушенно ответил Ромиус.
– А у вас не бывает таких странных отражений, которые делают то, чего вы не делаете?
До Ромиуса не сразу дошло, что я спрашиваю его о чем-то совершенно не касающемся его угрызений совести.
– Чего? – переспросил он, оглядываясь на зеркало.
В зеркале было два отражения: его и мое. Они мирно стояли и смотрели на нас. Самое обидное, что мое отражение теперь не извивалось и не корчилось. В общем, вело себя, как самое обычное культурное отражение, то есть повторяло все мои движения.
– Ну это... – Я слегка смутился. – Не бывает у вас таких магических зеркал, в которых отражения живут собственной жизнью, говорят с тобой?
Ромиус покачал головой.
– Я о таком не слышал. Если только кто-то другой в нем появится, у нас сейчас есть новые виды разговорников, которые передают изображение.
– Нет, отражение как раз мое.
– Тогда, можешь мне поверить, если я об этом не слышал, значит, вряд ли такое может быть.
Я не стал говорить, что о двигателе внутреннего сгорания и синхрофазотроне он тоже наверняка не слышал, однако они определенно существуют. Ведь это его мир, а в пределах своего мира, скорее всего, он действительно знает почти все.
Но что же я тогда видел в зеркале? Признак окончательного помутнения рассудка? Вообще-то, может быть, это и к лучшему, что рассудок помутился. Лучше уж так, тихо, мирно беседовать со своим отражением, чем глупо пускать слюни и смотреть в одну точку, каковыми представляются мне настоящие психи.
– Значит, показалось, – махнул я рукой. – Так что там об Императорском суде? Ромиус тяжело вздохнул:
– Что тут сказать, суд будет лишь видимостью. Все уже решено. Тут была проведена очень тонкая работа. Император искренне считает, что ты не кто иной, как подлый Вельхеор, копающий под его трон. Объяснять ему, что вампирам его трон задаром не нужен, бесполезно, здесь угадывается рука Зикера. Он уже подкапывал под некоторые академические группы, но такой полномасштабный «подкоп» произведен впервые. Причем проведен он с профессионализмом, достойным уважения, видимо, у Зикера это в крови. Я, конечно, тоже из знатного рода, но от подлостей успел отвыкнуть. Эх-х... возможно, и зря.
– Не-э, не зря. Лучше честно проиграть, чем подло выиграть, – процитировал я чье-то высказывание. На лице Ромиуса промелькнула улыбка.
– Это, безусловно, правильно, но если на кону стоит жизнь человека? Как быть тогда?
До меня наконец-то начало доходить.
– А на кону стоит именно жизнь?
– Ни больше, ни меньше.
– Беру свои слова обратно жизнь важнее всего, – исправился я.
Ромиус усмехнулся:
– Быстро же ты меняешь точку зрения.
