— Чисто гипотетически, — поскрёб заросшую седой щетиной щёку Громов, — не думаю, что полиция будет искать убийцу этой гниды, даже если найдёт его бездыханное тело. Собаке собачья смерть, как говорится. Если только не попадётся какой-нибудь ретивый правдолюб из органов или на следствии будут настаивать родственники, которые не в курсе, чем он занимался. Обычно такие, как этот, ведут двойную жизнь.
— То есть такая вероятность есть? — замерла Ирка.
— Но очень мала, — прищурился Громов, сканируя Ирку взглядом и вдруг улыбнулся. — Нельзя убивать незнакомых людей, Ирина Владимировна, вдруг у них котик дома один, — похлопал он Ирку по плечу, а потом обнял.
— Ох уж этот ваш чёрный юмор, Виталий Геннадьевич, — ткнулась она его согбенное годами плечо, вдохнула тяжёлый запах одеколона, табака и формалина.
— Да, жизнь чертовски несправедлива, моя девочка, — погладил он её по спине. — Но, если что, обращайся. Мне давно бояться нечего, я не смог помочь твоему отцу, но тебя в обиду не дам.
— Спасибо, — до слёз растрогал он Ирку.
Теперь она знала, как успокоить Петьку.
Он вида не показывал, но Ирка точно знала, что переживал: достаточно было взглянуть на его обгрызенные ногти и искусанные в кровь губы.
— Чёрт, — выдохнула она, вывалив Петьке новости. — Я вспомнила, кто мне сказал про пикового туза. Твоя бабка!
— А ты её не послушалась? — снова содрал он зубами корочку на губе, та закровила.
— И не собиралась, — подала ему Ирка салфетку, но он вытер губу рукой. — Если честно, я и забыла, что она мне нагадала пикового туза и сказала: «Что бы он ни предложил — не соглашайся». Наверное, когда он предложил заехать на заправку, мне надо было отказаться.
— Сомневаюсь, что его бы это остановило, — усмехнулся Петька.
— А ты что узнал по документам?
— Ничего. Паспорт фальшивый. Человек с такими данными и пропиской умер два года назад.
— Ну значит, всё сходится. И нам просто нужно жить дальше. Это не убийство, это защита и самооборона.
— Нет, Ир. Это другое. Это как на войне. Если не ты, то тебя. Поверь, — кивнул он, — я знаю, о чём говорю. Я офицер.
— Я верю, Северов. — Ирка прищурилась. — Скажи мне лучше, что ты наговорил Воскресенскому.
— Ничего, — невинно пожал он плечами. — Ничего такого, что он не знал. Он так и не вернулся? Сколько уже прошёл, месяц?
— Не вернулся. И не спрашивай больше.
«Мне и без тебя есть кому о нём напоминать», — прижала она руку к животу.
— Ничего не хочешь мне сказать? — заметил её жест Петька.
— Хочу. Но не сейчас. А ты мне?
— Тоже не сегодня, — упрямо покачал головой Петька.
— Ну пока, — чмокнула его в щёку Ирка. Стёрла помаду.
— Увидимся завтра? — спросил он.
— Может быть, — пожала Ирка плечами. — Кстати, мы с мамой машину решили купить. Наконец, пригодятся мои права. Зря, что ли, мы с тобой на курсы после школы ходили. Буду ездить!
— Лебедева, — окликнул он её у двери.
— Что? — обернулась она.
— Ничего. Люблю тебя, — хмыкнул Петька.
— И я тебя, — неожиданно сказала она. — Но ты же знаешь, что это ничего не значит.
Ирка, конечно, догадалась, что Петька наговорил Вадиму лишнего. Того, чего не было и не могло быть.
Но в этом они были похожи.
У них с Воскресенским ведь тоже был последний разговор.
Воскресенский пришёл утром, как был, в той же рубашке и брюках, что надел на вечеринку, в которых она видела его с Гордеевой, в которых, видимо, и уснул.
Помятый, сникший, воняющий перегаром — жуткой смесью алкоголя, табака и запоздалого раскаяния.
— Ир, давай всё забудем.
Он с трудом стоял на ногах.
Ирка великодушно разрешила ему сесть на свою кровать, и он рухнул как пустой мешок.
— Просто забудем, и всё. Сотрём. Удалим. И начнём всё сначала. С чистого листа.
— Ты путаешь игру с жизнью Вадим. Здесь нет сохранок, ничего нельзя переиграть и изменить.
— Можно. Всё можно, — упрямо возразил он. — Было бы желание. Да, я идиот. Нет, я полный идиот. Я сглупил. Я вёл себя как последний кретин. Я и есть кретин распоследний, но я не могу тебя потерять. Не могу. Не хочу. Я не знаю, что делать, — сидел он сникший, потерянный. — Выходи за меня, а? Пожалуйста! Давай останемся вместе. Любой ценой. Умоляю, найди в себе силы меня простить. Я запутался, слетел с катушек, сбился с пути. Но меньше всего на свете я хотел сделать больно тебе — я рвал душу себе. Ты права, я видел, что хотел видеть, слышал, что хотел слышать. Я перестал понимать, что правда, что ложь. Я не знал, что мне делать.
— Ничего не делать, Вадим. Просто жить дальше, — отвернулась к окну Ирка.
На него было жалко смотреть. Жалко и больно. И эта жалость была хуже всего. Лучше бы она злилась, лучше бы возненавидела его всей душой, но она… она его жалела.
Она не перестала его любить. Просто знала, что и она его не простит, не сможет, не забудет, и он, особенно если узнает, что её изнасиловали. И снова ему будет невыносимо больно, а она окажется во всём виновата. Это всё отравит, уже отравило. Ничего хорошего уже не получится , а Ирка не хотела его мучить.
— Без тебя? — жалобно спросил Вадим.
— Без меня, — твёрдо ответила Ирка.
— Но как? — ещё сильнее сник он.
