Паника мягко трепещет у сердца. На мгновение мне снова двадцать два – и я с пылом и ужасом наблюдаю, как ускользает сквозь пальцы моя невинность. Десять лет попыток объяснить Деллехер во всем его обманчивом великолепии парням в бежевых комбинезонах, которые никогда не учились в колледже или даже не оканчивали среднюю школу, заставили меня осознать, что, будучи студентом, я оставался слеп (хотя, будучи студентом, я этого хотел). Деллехер оказался не столько академическим учреждением, сколько культом – диковинной фанатичной религией, где любой поступок можно оправдать во имя муз. Ритуальное безумие, экстаз, человеческие жертвоприношения. Неужели мы были околдованы? Или нам промыли мозги? Возможно.
– Оливер? – мягко зовет Филиппа. – Ты готов?
Я молчу. Я никогда не был готов.
– Давай.
Она идет вперед, а я тащусь следом.
Я готовился к повторной встрече с Деллехером – изменившимся или нет, – но чего я не ожидал, так это внезапной боли в груди, сродни тоски по прежней возлюбленной. Я отчаянно скучал по нему. На мгновение мне становится страшно вновь потерять себя здесь.
– Где он? – спрашиваю я, когда нагоняю Филиппу, надеясь отвлечь себя чем-то более осязаемым, а именно – причиной, по которой я рискнул вернуться.
– Он хотел подождать в «Голове зануды», но я не уверена, что тебе стоит сразу туда идти.
– Почему?
– В «Голове» еще работают некоторые из твоих знакомых. – Она пожимает плечами. – Готов ли ты увидеть их?
– Я бы беспокоился о том, готовы ли они увидеть меня, – парирую я, потому что понимаю: именно об этом она и думала.
– Да, – кивает она. – Все верно.
Она ведет меня через парадные двери: герб Деллехера, ключ и перо, неодобрительно взирает на меня сверху вниз, словно говоря: «Вам здесь не рады». Я не спрашивал Филиппу, кто еще в курсе, что я вернусь. Сейчас лето, и студенты уехали, но персонал часто задерживается. Не сверну ли я за угол и неожиданно наткнусь на Фредерика? Или на Гвендолин? Или, боже упаси, на Дина Холиншеда?
Холл пуст. Мне становится жутковато. Наши шаги эхом отдаются в широких коридорах, где обычно снуют студенты. Любой, даже самый слабый звук становится гулким. Я с любопытством заглядываю в музыкальный зал. На окнах висят длинные белые занавеси, сквозь щели между ними широкими полотнищами просачивается тусклый солнечный свет. Здесь царит навязчивое ощущение заброшенного собора.
Столовая тоже почти пуста. Колборн сидит в одиночестве за студенческим столиком и поглаживает пальцами чашку с кофе. Он выглядит совершенно неуместно. Кажется, он рад нас видеть. Он поспешно встает и протягивает мне руку. Я без колебаний пожимаю ее, почему-то тоже радуясь встрече с ним. Странно.
– Шеф.
– Уже нет, на прошлой неделе я сдал свой значок.
– Поздравляю. Но почему? – Филиппа.
– В основном это идея моей жены. Она говорит, если уж я должен постоянно рисковать получить пулю, то пусть мне хотя бы хорошо платят. – Колборн.
– Как трогательно. – Филиппа.
– Она бы тебе понравилась. – Он.
Филиппа смеется и говорит:
– Наверное.
– А как ты поживаешь? – спрашивает он. – До сих пор еще тут торчишь? – Он оглядывает пустые столы, будто не вполне уверен, где сейчас находится.
– Мы теперь живем в Бродуотере, – отвечает она. – Я имею в виду город.
Я предполагаю, что «мы» – это она и Мило. Я и не знал, что они вместе. Сейчас Филиппа для меня почти такая же загадка, как и десять лет назад, но я люблю ее не меньше, чем тогда.
И мне – больше, чем кому бы то ни было, – известно об отчаянно хранимых секретах.
– Мы не слишком часто бываем здесь летом.
Колборн кивает. Интересно, чувствует ли он себя неловко рядом с ней? Он знает меня и всех нас, но видит ли он в ней подозреваемого… или уже нет?
Я наблюдаю за ним и надеюсь, что мне не придется напоминать о нашей сделке.
– Резонно, – довольно дружелюбно отвечает он.
Филиппа пожимает плечами.
– Нам нужно определиться с сезоном на следующий год, но мы можем сделать это и в городе.
– Есть какие-то соображения?
– Мы думаем о «Двенадцатой ночи» для третьекурсников. У нас двое студентов с действительно общей ДНК, если можно так выразиться… впервые с того момента, как… в общем, впервые со времен Рен и Ричарда. – Прежде чем она продолжает, воцаряется короткая неловкая пауза. – И мы понятия не имеем, что делать с четвертым курсом. Фредерик хочет рискнуть и попробовать «Зимнюю сказку», но Гвендолин настаивает на «Отелло».
– Хорошая группа в нынешнем году?
– Как всегда. На сей раз мы набрали больше девочек, чем мальчиков.
– А это должно быть неплохо.
Они обмениваются быстрыми улыбками, затем Филиппа смотрит на меня в упор. Приподнимает брови, едва заметно. Теперь или никогда.
Я поворачиваюсь к Колборну, точно так же приподнимая брови.
Он кидает взгляд на часы.
– Итак, – спрашивает он, – прогуляемся?
– Как пожелаешь, – отвечаю я.
Он кивает и спрашивает Филиппу:
– Ты идешь?
Она качает головой, умудряясь и хмуриться, и улыбаться одновременно.
– Зачем? – спрашивает она. – Я была там.
Колборн прищуривается. Она невозмутимо касается моей руки, говорит:
– Увидимся вечером.
И выходит из столовой.
