Если бы мы были злодеями полностью

Музыка заиграла снова, но теперь уже медленнее. Люстры потускнели, загорелись синим, остался лишь яркий круг света в центре зала, где, держа за руку очередную зрительницу, стоял Джеймс. Когда он начал говорить, танцоры отступили, почтительно замолчав.

– «Кто дама та, что подала сейчас

Синьору руку?»

Зрители повернулись, чтобы проследить за его взглядом. И там, слабая и эфемерная, как сон, стояла Рен. Бело-голубая маска обрамляла ее лицо, но это, несомненно, была она. Джеймс пристально посмотрел на нее, словно она была чем-то нереальным, каким-то чудом. Мои пальцы впились в край балюстрады. Я наклонился вперед, насколько это было возможно, и затаил дыхание.

Джеймс:

– «Стоит среди подруг,

Как горлица, она, попавши в круг

Ворон и сов! О, если б мог пробраться

Я ближе к ней и богомольно взяться

За эту ручку! Освятить себя,

Коснувшись к ней!.. О, неужели я

Любил когда-нибудь? Прочь, ослепленье!

Я не видал до этого мгновенья

Созданья лучше!..»

Музыка зазвучала вновь. Рен и ее случайный партнер молча распрощались друг с другом. Ноги Джеймса несли его вперед, он не сводил с нее глаз, будто боялся, что Рен исчезнет, если он потеряет ее из виду или хотя бы на мгновение. Наконец он дотронулся до ее руки, и она изумленно посмотрела на него.

Джеймс:

– «Коль скоро ручки я непогрешимой

Смутил покой, коснувшись мирно к ней,

То пусть уста – два скромных пилигрима —

Искупят грех нескромности моей».

Он склонил голову и поцеловал не тыльную сторону ее ладони, но внутреннюю. Ее дыхание шевелило его волосы, когда она произнесла:

– «Напрасно рук своих прикосновенье

Сочли грехом вы, пилигрим святой:

В нем видеть мы должны благословенье,

Вам поцелуй позволен лишь такой!»

На середине ее монолога они начали перемещаться по залу, не разнимая рук. На миг они замерли и опять двинулись, но уже в противоположном направлении.

– «Но ведь уста отшельники имеют». – Джеймс.

– «Да, пилигрим, но для молитв святых!» – Рен.

– «Так пусть уста последовать умеют

Примеру рук, в поддержку веры их!» – Джеймс.

– «Кто свят – того поддерживать не нужно». – Рен.

– «Позволь устам, в молитве слившись дружной

С твоими, грех с души моей мне снять». – Джеймс.

И они замерли. Джеймс провел пальцем по ее щеке, она запрокинула голову, и он поцеловал ее так легко и нежно, что она, возможно, даже ничего не почувствовала.

– «Ваш грех стал мой! Теперь союз их тесен…» – Рен.

– «О, если так – спеши его отдать

Обратно мне!» – Джеймс.

Он поцеловал ее снова, на сей раз – долго и страстно, и она прижалась к нему, будто все ее силы утекли через рот. Моя маска прилипла к коже, живот выворачивало наизнанку, и он горел, как открытая рана. Я тяжело оперся о балюстраду, дрожа от тяжести параллельных истин, которых уже не мог игнорировать: Джеймс был влюблен в Рен, а я слепо, дико ревновал.

– А причал вроде бы стал короче, чем мне помнится, – говорю я Колборну, пока мы смотрим на воду. – Тогда мне казалось, что все растянулось на многие и многие мили.

Потом мы, тихо разговаривая, идем вдоль опушки леса к южному берегу озера. Колборн слушает с неизменным терпением, взвешивая и оценивая каждое сказанное мной слово. Я поворачиваюсь к нему и спрашиваю:

– А теперь студентам разрешено спускаться сюда?

– Мы, конечно, не можем остановить их, но, как только они понимают, что это просто причал и там не на что смотреть, они теряют интерес. У нас больше проблем с чудаками, которые крадут вещи, некогда принадлежавшие тебе.

Это никогда не приходило мне в голову, и я пялюсь в ответ.

– Например?

Он пожимает плечами.

– Старые книги, детали сценических костюмов, групповое фото с твоими однокурсниками, сделанное на фоне декораций. Один снимок мы, правда, отыскали: кстати, у тебя там выцарапано лицо.

Я цепенею, меня охватывает глубокая печаль, и в то же время я испытываю желание рассмеяться. Колборн замечает мое замешательство и добавляет:

– Все не так плохо. Я до сих пор получаю письма, где меня пытаются убедить, что ты невиновен.

– Ага, – говорю я. – Я тоже их получаю.

– Ты убежден?

– Нет. Мне самому лучше знать, что к чему.