Мы пили с ней липовый чай, за окном была зима и пушистые снежинки на фоне Желтой деревни. Я ей вдруг предложила: «Панда, может, махнем в Нью-Йорк?» Она улыбнулась, кивнула, потом вдруг засомневалась: «Черт, а мне дадут визу? Я же фотографирую сладости, у меня нет официального места работы». Но визу дали, и ближе к рассвету мы с Пандой улетели. В Манхэттене, где было светло, но морозно, я носила угги, а она сапоги.
В этом странном сне выяснилось, что, оказывается, Панда не любит угги.
– Уже который день с Рэ нет нормальной связи. Либо не дозваниваюсь вообще. А если и дозваниваюсь, то жуткие помехи. Хорошо, хоть его голос слышу – значит, с ним все нормально. Завтра заберу из ремонта свой ноутбук, сразу же напишу ему… А ты с Рэ говорила?
– Как-то не довелось. Но, думаю, мы наверстаем упущенное, когда ты нас наконец познакомишь.
– Начо, хватит шутить. Я же переживаю.
– А я шучу?
– Конечно. Говоришь, что не знакома с человеком, с которым пару недель назад сидела за одним столом. Помнишь тот вечер, когда мы наготовили кукурузных лепешек со сливочно-медовым соусом?
– Помню. Но в тот день были только мы вдвоем, если не считать Пако, дрыхнущего под столом. Север, мне кажется, что именно ты сейчас шутишь. Да, ты много рассказывала об этом Рэ. О том, как он помог тебе в ту ночь, когда на тебя напали. О том, как ты счастлива с ним в Желтой деревне…
– Да-да, так оно и было. Так оно и… есть. Но он же жил в этом доме, в той квартире, что напротив моей. Ты же знала это и наверняка его видела.
– Да, Север, я знала о том, что Талита сдала свою однушку приезжему писателю. Но мы с ним так нигде и не пересеклись. Видела его только однажды, со спины. Он заходил в лифт, когда я вошла в подъезд. Потом он исчез. Мне сказали, что переехал в другой район из-за сырости.
– Начо, как же так? Мы же столько раз виделись все вместе, гуляли по набережной, выгуливали Пако. И в Желтой деревне жили в одном доме…
– Север, а по-моему, ты его выдумала. Чтобы исцелиться, снова начать верить в завтрашний день. Вспомни, какой ты приехала в Овальный город. Вся разрушенная, отчаянная. Присутствие, пусть и виртуальное, этого мужчины в твоей жизни сделало тебя сильнее… Когда ты поначалу рассказывала о нем, я уже догадывалась, что такого человека нет в реальной жизни. Например, помнишь, как мы ходили в «Буэро» на концерт Ламинсы? После ты спрашивала меня о моих впечатлениях о Рэ: мол, понравился ли он мне. Мы там действительно были. Но с нами не было мужчины.
– Но я же писала о наших встречах в дневнике…
– Вот именно, писала! Тебе нужна была эта история. Пойми, Север.
– Начо, прошу – уходи. Это неудачная шутка. Пожалуйста, уходи!
– Север…
– Уходи!
По ночам на Овальный город обрушиваются холодные дожди. Они приходят грозами, будят меня молниями, будто говорят: эй, проснись и посмотри на нас, мы прогнали лето. Но сегодня я встречаю грозы не в постели, а сидя на балконе, завернувшись в плед, с телефоном в руке.
Звоню ему. На том конце не слышно ни гудков, ни его голоса. Вместо этого бесчувственный робот повторяет: «Набранного номера не существует». Звоню в абонентскую службу оператора мобильной связи. «Девушка, номера с названной вами серией не существует». Как же так? Ведь еще вчера я слышала голос Ревеса. Пусть и сквозь жуткие помехи, которые усиливались с каждым звонком. И вот теперь будто ничего не было. Неужели мое «будто» – это самообман?..
Я не могу забыть слова Начо. Они словно отдаляют меня от тех солнечных дней, что прошли рядом с ним. «Ты его выдумала, Север!» Спасаюсь воспоминаниями. Помню, как минувшим августом я выбирала для нас шарфы ручной вязки на рынке в Желтой деревне, а ты всячески меня отговаривал: «Как только покупаешь теплый шарф, уже на следующий день начинаешь кашлять и говорить в нос, даже если за окном лето. Я это не раз проверял, Север».
Я так и не купила шарфы для нашей осени. Неужели наша история завершилась вместе с летом? Завтра утром напишу тебе электронное письмо.
Ты не сможешь уйти из меня, потому что из сердца никто никогда не уходит. Физически это возможно, но не на уровне сердца. Те, кто в него допускается, навсегда в нем остаются. Возможна только перестановка мест, к примеру с первых рядов на дальние, но от этого суть не меняется: в сердце погостить невозможно, в нем остаются только на постоянное место жительства.
Было время, когда я бунтовала, всеми возможными способами пыталась стереть тех, кого допустила в свое сердце. Тех, о ком думала долгими ночами, но кто не думал обо мне. Тех, кому я звонила, перешагнув через свою гордость. Это не были безрассудные поступки юности. Просто в любви я сдаюсь абсолютно всем порывам, рождаемым в глубине сердца. Хотя, конечно, часть из них неплохо было бы сдерживать. Ведь каждый смотрит глазами собственного опыта, и не всегда те тепло, нежность, забота, которые я отдавала, воспринимались как любовь.
