Где-то, видать, ошибся ты. Может, в самом начале, когда собрал котомку и ушел в только еще организующуюся геологоразведку, а может, злость тебя сгубила. Та злость, которая зародилась в тебе тогда, зимой сорок первого — сорок второго в Тихвинских болотах, когда ты, переодевшись в немецкую шинель, напялив на уши каску, стоял с котелком среди фашистов небритый, вымерзший до костей у походной немецкой кухни и ждал, когда тебе кругломордый, розовощекий повар шлепнет в котелок каши. Из жалости шлепнет, потому что ты по взглядам чувствовал: они, эти веселые и так же, как ты, небритые, но сытые, хорошо вооруженные, воюющие по расписанию — фашисты! враги! гады! — видят, что ты вылез из топи болотной, пришел оттуда, с русской стороны, как нищий, как последняя забитая собака, пришел за подаянием. Они из жалости или особого рода садизма дадут тебе съесть кашу и вернуться к своим, они знали, что ты будешь убит, что у вас не хватает солдат, винтовок, что патроны выдаются по счету, что две оставшиеся после обстрелов пушечки-тридцатимиллиметровки вашего артдивизиона не имеют снарядов — они все знали. Они дали тебе возможность спокойно поесть и вернуться в расположение взвода. Ты шел и знал, что тебя не убьют выстрелом в спину, незачем просто, ты чувствовал себя оплеванным и со злобой, с лютой ненавистью мял, пропускал сквозь пальцы кашу, которую тайком спрятал в кармане, для командира взвода — лейтенанта, он не ходил к немцам, ему это не позволяла офицерская честь и загнившие, усеянные белыми червями раны на ногах.
А потом, отобедав, немцы начинали артобстрел. Стреляли они удивительно методично, с равными интервалами. И ты зарывался в развороченную снарядами болотную грязь, окопы здесь не копали.
Злость, которая ударила кровью в глаза, когда вы, посланные с Лебедевым в тыл за сухим пайком, вернулись на передовую и застали уже успевшие окоченеть трупы, трупы… Немцы просто прошли длинной шеренгой и выкосили из автоматов все живое. И лейтенант, который никак не мог выскрести червей из ран, лежал с развороченным животом, разорванными бинтами. И замерзшие черви…
Потом долгий, протяжный, высокий, смертельный вой и шлепок мины. И Лебедева не стало. И ты ждал, что фашисты не пожалеют еще одной мины, чтобы прикончить и тебя…
Но ты остался жить.
Николай, вспоминая, подолгу сидел у окна, вслушиваясь, как стучат ставни и постреливает в печи уголь, уголь, который он всю жизнь искал… и находил. И через который потерял свою Татьяну. Потерял глупо, если только смерть вообще бывает глупой. Наверное, все-таки не бывает.
Это случилось уже после войны. И опять стране позарез нужен был уголь. И опять была зима.
Татьяна простудилась, кашляла. Но надо было ехать за солидолом, и он взял с собой жену, хотя и понимал, что помощи от нее мало, но бурильщики и так работали на износ, нужно было дать им отдохнуть. А помощник был нужен.
До станции было семьдесят километров. Они выехали в ночь, чтобы поспеть на место к утру. А под утро-то как раз и разыгралась пурга…
Татьяна стала задыхаться на ветру, он закутал ее в тулуп, но там ей было душно, она кашляла, ее бил озноб. Она разбрасывала тулупы, жадно хватала коченеющими на ветру губами воздух и все равно задыхалась. Вдруг ей становилось жарко, она потела, и по мокрому лбу ее била пурга. Потом она стала срывать с себя полушубок. Николай обнял ее, она вначале билась, потом успокоилась, обессилев, свернулась калачиком, забредила.
В станционный маленький городишко он привез свою Татьяну уже мертвой. И пурга к этому времени улеглась.
При больнице морга не было, и Татьяну положили в дровяном сарае, закрыв его на замок от собак и стороннего глаза.
За три литра водки слесари из депо взялись выкопать могилу.
Потом на складе Николай ругался из-за бочек с солидолом.
Получив солидол, долго дозванивался до управления, узнавал, когда поступят алмазные коронки, которые не в пример победитовым… потом хоронил Татьяну. Можно было увезти ее на буровую и похоронить там, но Николаю хотелось, чтобы могила ее не затерялась в лесах, чтобы было у нее последнее постоянное убежище на земле.
Слесари, копавшие могилу, помогли ему вкопать вместо памятника и закрепить в земле несколько труб, поставленных шалашиком.
Они выпили на помин положенные копальщикам три литра. Потом Николай упаковывал в ящики привезенные для отправки образцы кернов. И опять в ночь выехал на буровую.
Ночь эта была морозной, но тихой, безоблачной. На небе вызвездило, и лошаденка бежала резво, монотонно похрустывал и летел из-под копыт снег. И скрипели сонно полозья саней. Но Николай, не спавший уже больше суток, был весь как пружина — взвинчен и зол. Опять зол на себя и на весь белый свет, в котором и после войны неожиданно, будто та мина, что убила Лебедева, товарища дорогого, со свистом налетают метели…
…Да, долгой была прошедшая зима, особенно долгой. Но она кончилась, звенящими ручьями стекли сугробы, наметенные ею, в заводской пруд, а из него рекой — в море-океан.
