— По правде, чего не знаю, того не знаю, — развел руками Лахтин. — Вы уж извините.
Повесть писатель все-таки написал и художественный фильм по этой повести поставили.
Он — герой, молодой инженер, она — экономист. Он что-то новое придумал — кажется, ЭВМ к плавильной печи приторочил. Она его за это полюбила и срочно вышла замуж. В министерстве его заметили, сделали главным инженером, она, чтоб не отставать от мужа, возглавила женсовет. И любовь, и жизнь, в общем…
Николай Белозеров не знал — было ли его сомнение наследственным. Скорее всего, нет, — ведь его отец не сомневался, когда во время зимних боев 1941-42 годов лежал тяжело раненный в плечо в какой-то болотине под Тихвином. Отец продрог настолько, что не чувствовал боли, лишь странное посасывание в ране, будто к ней припал невидимый вампир и сосал-сосал из руки черную гнилую кровь.
Отец не сомневался, что отступавшие товарищи вернутся и найдут его, и не спешил подать голос, сдаться…
Отец был сильным человеком и не сомневался, что справедливость восторжествует, когда в 1947 году его по инвалидности увольняли из геологоразведки, где он работал старшим бурмастером.
Отец не сомневался, что жизнь, прожитая без сомнения, кончится, и, когда уже останавливалось сердце, он присел к столу, выпил последние в этой жизни сто граммов водки, сказал: «Вот и хорошо», склонился на руку и умер, как уснул, не отягощенный сомнением.
Но как же жить с сомнением в сердце? Как? Почувствовав, что холодеешь от страха, что все — все!!! — видят, каков ты, проснуться от этого страха и, глядя в ночное окно, как отбросить сомнения? Простить себя и доказать, что ты работаешь, приносишь пользу… Как вдохнуть в эту видимость деятельности, которую ты сумел создать для окружающих, но бесцельность которой для тебя ясна, как вдохнуть святость в это мертворожденное детище твоего больного самолюбия?
А ведь быт так покоен, так отлажен быт, таким значительным виделось со стороны дело, которым занимался.
И на тебе…
Николай вернулся из командировки. И сразу подарок — только он зашел к ответственному секретарю, как ему заявили: «Оформляйся в отпуск сейчас, в августе, в сентябре ты будешь нужен на работе». Хорошо, когда нужды начальства и подчиненного совпадают!
Собрался он, как говорится, в один момент, билеты специально купил на поезд, хотелось проехать по мосту через Волгу, по степям Башкирии, с ее запомнившимися с давних пор красными холмами, перевалить через Урал.
Двое суток езды. Все дневное время Николай простаивал в коридоре купейного вагона и смотрел в окно. Было приятно от одного сознания, что едет на родину, к своей матери. Он думал о вечном и неизменном — о роде, о корнях… И серьезность, и весомость мыслей невольно как-то порождали самоуважение: и мы не лаптем щи хлебаем, и нам Россия — не пустое слово.
И взволнованные речи очкастых лекторов о национальном, которые Николай всегда считал пустыми, неожиданно стали близкими и для него, и он думал: «Где резные карнизы, ставни? Где они? Ужель повывелись мастера на Руси, или проще, — главное внутреннее содержание, а снаружи так… Как говорится, с лица воду не пить. Но ведь дом без резьбы что лицо без бровей, голое лицо-то… Вот и у матери, вроде бы дом крепкий, опалубка, голубой краской окрашен, как шкатулка, только шкатулка больше на сундук смахивает».
Эхма!.. Грех, конечно, так резко, да уж такое настроение было у Николая — непримиримое. Вот и на дом обиделся, на дом, из которого в армию ушел. И из армии вернулся — лучше дома не было, потому родной, и в институт уезжал, а сердце екало по дому-то. Ох, екало! И горы жаль было, и озера, и завод…
Собственно, поначалу работа на заводе была для него переходным периодом между школой и армией. Он торопился нагуляться после школы на все два года службы в армии, и потому после работы бежал на танцы, когда его однокашники поступали в техникумы и институты.
Отслужил. Честно, благородно отслужил. Среди друзей-солдат прослыл парнем, с которым служить легко, — он весел, и от работы не бегает, и начальству в глаза не лезет, а честно тянет свою лямку солдатскую, да еще и другим помогает.
Но помощь его не была бескорыстной, как казалось со стороны. Помогая, он хотел закалиться, научиться ломать себя, когда это нужно, не ждать прихода второго дыхания, а иметь его всегда.
Он был минером, хорошим — хладнокровным и чутким к ржавому железу минером. Осторожным, но не трусливым.
Вернулся он с чуть заметными морщинками под глазами да с характером, злым до жизни. Именно злым до жизни, честолюбивым характером. И с сознанием, что пока ковырялся с игрушками, которыми можно полностью разрушить их маленький городок, его сверстники уже заканчивали третий курс института.
Ему нужны были деньги, чтобы одеться. Ему нужен был институт, чтобы доказать всем — и он может!
Из-за денег он устроился рабочим на сушильные печи.
Сходил на танцы и понял — погоня за мимолетным теперь не для него, ему торопиться некуда, все впереди, нужно лишь терпеливо, как боеголовки снарядов, раскручивать жизнь.
