Запрещено-то запрещено, Джерен-ханум, — засмеялся Ханов, — простым смертным. Подумаешь, джейран! Если нужно, снимем шкуру и с двугорбого верблюда! Ну, что ты стоишь и жалеешь джейрана? Лучше поджарь быстренько ребрышки, печенку и легкие. Этому мясу достаточно лишь прикосновения огня. До полной готовности его доведет коньяк.
Выйдя из кухни, Ханов помахал рукой другу:
— Я пошел. Пока Джерен-ханум приготовит обед, я вернусь.
— Ну-ка, постой. Куда ты? Пообедаешь и пойдешь.
— Мне надо в Центральный Комитет.
— Там совещание?
— Разве я не говорил, зачем приехал в Ашхабад?
— Что-то ты больно оживлен, уж не повышают ли тебя?
— Я написал, понимаешь, одно заявление… — замялся Ханов. — Вот вызвали, хотят поговорить.
— Заявление? Уж не жалобу ли?
— Ну, если хочешь, жалобу.
— А без этого нельзя было обойтись?
— Нельзя.
— На кого ты написал жалобу? — спросил Оразов.
— На Карлыева! Самого секретаря райкома стер в порошок!
— Ну-ка, постой…
Хозяин дома поморщился и взял одну из газет, лежавших стопкой на столе.
— Не задерживай меня, Байры! Когда вернусь, расскажу тебе историю своей жалобы, — уже на ходу бросил Ханов.
Джерен тем временем нарезала мясо, сложила его в казан и подошла к мужу. Тот сидел один в беседке, грустно покачивая головой.
— Ты о чем задумался, Байры? Что-нибудь случилось?
— Каландар написал жалобу на человека, с которым вместе работает.
— Что же это такое!
— Не знаю, Джерси. Не нравится мне, как он себя ведет.
— Когда он вернется, поговори с ним как следует. Последи за мясом. А я схожу к Шекер, узнаю, что у них произошло. Если нам удастся хоть тут как-то помочь им, и то слава богу.
Байры Оразову пришлось самому жарить джейрана.
Жена отсутствовала часа полтора.
— Ну, как? — спросил Байры, когда она вернулась.
— И ей ничем не помогла, и сама расстроилась, — печально проговорила Джерен.
— Что она все-таки сказала?
— Ничего определенного. Сидит и смотрит в пространство глазами, полными слез. Не упоминай, говорит, при мне его имени. К тому же мать у нее совсем расхворалась. Согнулась, бедная, в три погибели, сидит, стонет, не может двинуться с места.
— Председатель райисполкома!.. Я за него радовался, дела, думаю, у него идут лучше некуда… — грустно проговорил Оразов.
Тут, поскрипывая сапогами, вернулся Ханов.
— Мало того что сам голоден, и вас оставил без обеда, — еще более возбужденно, нежели прежде, заговорил он и извлек из каждого кармана по бутылке коньяка. — Джерен-ханум, умоляю, дай скорее поесть. У меня уже и билет в кармане, и такси заказано. Лечу вечерним самолетом.
— Чего ты так торопишься? — стараясь быть гостеприимной, спросила Джерен. — Ведь не каждый день приезжаешь в Ашхабад. Может, останешься на пару деньков?
— Хорошо тебе рассуждать, Джерен-ханум. Спасибо, что на пару часов вырвался! Нельзя оставлять отару без чабана!
Высокомерный и самоуверенный тон Ханова показался Оразову отвратительным.
— О какой же это отаре ты говоришь, Каландар? — не вытерпел он.
— Ты что, сам не понимаешь? Если сверху некому командовать, дело не пойдет.
— Значит, ты — чабан, а народ — отара овец? Так я тебя понял?
— Байры! — взмолился Ханов. — Я не умею разговаривать на голодный желудок. Поедим, и я отвечу на все твои вопросы.
Зная, что гость любит чувствовать себя за едой свободно, Джерен расстелила на топчане ковер и бросила несколько подушек.
Ханов снял сапоги и уселся посреди топчана, подложив под колено подушку. Увидев полную чашу жаркого из джейрана с помидорами и картошкой, он потер от удовольствия руки и засмеялся:
— Ох, и красиво ты все устроила, Джерен-ханум.
— Хвали своего друга. Байры сам все приготовил.
— Байры? Ай, молодец! Я ведь говорю, что с такими способностями ты давно должен был стать академиком!.. Иди и ты к нам, Джерен-ханум.
— Ешьте без меня. Я потом буду чай пить. Да к тому же я на тебя сердита, Каландар.
— За что? За то, что я приволок тебе мургабского джейрана?
— За то, что ты обидел хорошую женщину!
— Ты была у нее? Я ведь тебе сказал, что она не придет, и не надо было ходить.
— Не могу себе простить, что когда-то познакомила вас. Хотя откуда мне было знать, что ты так поведешь себя…
Окончательно расстроившись, Джерен ушла в дом.
Если слова Джерен несколько сбили спесь с Ханова, то аппетита они ему не испортили.
— После таких упреков, Байры, я не обойдусь без ста граммов.
— Почему сто, можно и двести!
Ханов молча ел и пил, похрустывая ровными здоровыми зубами. По тому, как он обгладывал ребрышки, с каким вожделением проглатывал куски печени и легких, было видно, что поглощение пищи доставляет ему истинное наслаждение.
Но вот он взял бумажную салфетку, вытер рот и руки, закурил и повернулся к другу:
— Теперь спрашивай, о чем хочешь.
Байры Оразов протянул гостю лежавшую в стороне газету.
— Ты говорил о Карлыеве. Не он ли написал эту статью?
Ханов краем глаза заглянул в газету.
— Он самый! А что?
— Очень содержательная статья. Видно, человек хорошо знает марксистскую эстетику.
— Вполне возможно, что эстетику он и знает. Однако руководить людьми не умеет. И не желает уступать дорогу тем, кто умеет.
— Людей ты назвал отарой овец?
