— Да это, конечно, ерунда… — Ягды вдруг поднял голову. — Одним словом, прости! А что ж мы стоим? Давай-ка твою сумку! Проходи, садись! Ты как раз вовремя. Только что собрался выпить за твое здоровье. Я даже тебе налил!
— Ты это серьезно? — почему-то шепотом спросила Боссан, протягивая ему свою сумку.
— Конечно, серьезно! Видишь — два бокала! — Ягды поднял стакан и кружку. — Кружка моя, стакан — твой!
Боссан оглядела стол, покачала головой и стала медленно развязывать платок.
— Почему серый? Где твой голубой платок?
— Голубой? Что это ты вдруг вспомнил?
— Очень он тебе к лицу был…
— Да, был… Его унес ветер.
— Какой ветер?
— Обыкновенный ветер. Сильный, с дождем…
Боссан опустила глаза. Из них, словно под тяжестью век, тотчас брызнули слезы.
— Ты знаешь все, что здесь без тебя было?
— Знаю.
— И почему освобожден досрочно, знаешь?
— Знаю.
Они помолчали.
— Знаешь, Ягды, мне здорово досталось. Но отец!.. Я не представляю, как только он выжил… — Она закрыла глаза и помолчала.
— Я слышал, что ему было плохо. Как он сейчас себя чувствует?
— Да теперь лучше. Дней через десять, возможно, выпишут. Но как я ему скажу, что…
Боссан осеклась, не в силах говорить дальше, опустила голову.
— Что скажешь, Боссан? — обеспокоенно спросил Ягды. — Еще что-нибудь случилось?
Вместо ответа она достала из сумки письмо, сложенное треугольником, и положила на стол перед Ягды.
— Письмо! От кого?
Боссан молча вытерла слезы.
Ягды развернул письмо.
"Боссан! Ты меня не жди. Я тебя никогда не любил, женился на тебе случайно. Считай себя свободной. Арслан".
— Подлец! — Ягды в бессильной ярости комкал в руках письмо. — Да! Такого негодяя я еще не встречал.
Боссан взяла письмо, положила обратно в сумку.
— Старик об этом не знает?
— Я не показывала ему.
— И правильно. Не нужно показывать! Поправится — тогда решим.
— Я тоже так думаю. — Боссан встала, сняла со спинки стула платок. — Я пойду, Ягды. Повидала тебя — легче на сердце стало.
— А куда ты спешишь? — спросил он, тоже поднимаясь со стула.
— Сначала в больницу. Потом…
— Подожди! Может, вместе сходим?
— Вместе?
— Ну да! Посижу со стариком, расспрошу о здоровье. Он мне, наверное, обрадуется. А радость — лучшее лекарство!
Боссан послушно положила платок, села на прежнее место и, опустив голову, глубоко задумалась.
О чем она думала? В который раз перебирала в памяти все, что пришлось пережить за последних полтора года…
Ягды вдруг улыбнулся, наклонился к ней, опершись руками о стол, и спросил:
— Боссан! Ты помнишь тот фильм с Габеном?
— Тот, который ты не смотрел? — Она усмехнулась.
— Вот именно! — Ягды засмеялся и, сев напротив Боссан, заглянул ей прямо в глаза. — Боссан! Давай будем считать, что его мы видели сегодня. Вот только пришли из кино…
— Что? Как это?
Чуть приоткрыв неяркие, нежные губы, Боссан улыбнулась, словно после изнуряющей жары ее вдруг обдало ароматным весенним ветерком. Эта нерешительная, легкая улыбка долго не сходила с ее лица.
— Давай сделаем так, Боссан. — Ягды подвинулся ближе. — Мы с тобой только что пришли из кино. Этих полутора лет не было, ничего не было — ни хорошего, ни плохого!
Не зная, что сказать, Боссан молча смотрела на него, у нее слегка кружилась голова.
— Ну, молчание — знак согласия! Значит, решено, так и сделаем! — Ягды положил руку на руку Боссан.
Она опустила голову, снова подняла, в глазах у нее стояли слезы.
— Разве это возможно, Ягды?
— Возможно! Еще как возможно! — уверенно воскликнул он. И добавил негромко: — Если любишь…
1967
Главный стан пастухов колхоза "Коммунист" приютился в Ортачоль[81], среди цепи песчаных холмов в пологой впадине. Во время дождей и таянья снегов сюда со всех сторон сбегают мутные потоки и сливаются в небольшое озерцо. Потому это место и облюбовали пастухи.
Издали, среди необозримой пустыни, постройки стана — жилой дом, навес для ягнят, склад и квадратный загон для овец, огражденный высокими валами сена, — казались не больше спичечных коробок. Но по мере того, как вы подходили или подъезжали к этому месту, постройки вырастали у вас на глазах и пастушеский стан превращался в небольшой поселок, где шла своя жизнь.
Мотор с однообразным звуком "пыт-пят" качал воду из колодца глубиною в сто с лишним метров. Вода журчащим потоком бежала в длинные колоды, из которых пили овцы. Возле дома, почти у самых дверей, стоял старенький "газик", накрытый брезентом, а за углом в тени дремала серая верблюдица и жевала жвачку. Неподалеку поблескивал сцементированный ховуз[82], окруженный карагачами с пышными кронами — единственное украшение этой голой пустыни. Над карагачами сияло солнце и синело бескрайнее чистое небо.
Обычно в поселке царила глубокая тишина. И только когда пригоняли отары на водопой, он наполнялся, оживал. Овцы, нетерпеливо тряся курдюками, рвались к колодам, бестолково напирали, теснили друг друга, блеяли. Подпаски с криком метались из стороны в сторону, размахивая кривыми палками. Помогая им, с лаем носились грудастые огромные овчарки.
