Я весь холодным потом покрылся. В глазах потемнело, голова закружилась. Покачиваясь, отступил назад, как будто из-под ног стала уходить земля. Байджан заметил мое состояние, смутился, взял под руку, усадил на скамейку. Я задумался, уронил голову на грудь. Не знаю уж, сколько времени я так сидел, но вдруг перед моими глазами предстала Абадан. Я так и подскочил. Смотрю — никого нет. И шоферы все разошлись по домам, чтобы не мешать мне думать…
— А кто такая Абадан?
— Абадан? — Пендикули удивленно взглянул на меня. — Разве я тебе не говорил о ней? Она счетоводом работает в автопарке. И такая красавица, такая красавица, что глаз не оторвать. Не знаю, как для других, но мне она кажется такой. С первого дня, как я ее увидел, влюбился в нее. И она ко мне относилась неплохо. А я, если день ее не увижу, места себе не нахожу. С нетерпением ждал субботу. В субботние вечера мы ходили в парк, потом на берег Мургаба. Садились рядышком, смотрели на звезды, на луну, мечтали… Словом, любили друг друга. Даже о дне свадьбы договорились… Вот кто такая Абадан! Теперь же я сидел на скамейке, смотрел на черную доску и думал, как отнесется к моему позору Абадан. Сказать по правде, больше всего я из-за нее и переживал. Я бывал у нее дома. Старушка мать приветливо встречала: "Заходи, сынок, заходи!" Не знала, где усадить, чем накормить. "Наверное, проголодался, дорогой?"
Я шел к дому Абадан и думал, как они встретят меня. Встретили — хуже не бывает. Стою в дверях, а старушка моя сидит на веранде, лицо хмурое, чай пьет. Хоть бы пройти пригласила. Мне бы надо повернуться да уйти, по не могу. Ноги словно прилипли к полу. Наконец набрался духу и спросил, дома ли Абадан. Старушка не торопясь пробурчала:
"Может, и дома. А тебе-то что?"
"Хотел бы повидаться с нею…"
"Нет, хан мой, теперь и не мечтай об этом! Ишак тоже чешется о свою ровню! Иди поищи такую, как ты!"
И нарочно громко застучала кастрюлями. Я стоял и думал: "Вот, Пендикули, ты и докатился до точки! Куда же идти? Что делать?" Вдруг слышу — в соседней комнате плач. Больше я не раздумывал. Крикнул: "Абадан!" — и ворвался в комнату. Она лежала на кушетке, а при моем появлении не подняла даже головы. "Абадан! Абадан-джан!" Ее имя я повторил сто раз, да что толку?
— И что же все-таки тебе сказала Абадан?
— Прогнала. "Уходи", — говорит. И рукой махнула…
Я взглянул в лицо шоферу. Оно прояснилось, словно хмель совсем улетучился.
— Вот, братец, какие дела! А теперь я подумываю уехать куда-нибудь подальше, в Чарджоу или Керки. Стыдно на глаза знакомым показаться. Давай-ка опрокинем в последний раз да встанем. Мне еще ночлег нужно искать…
Пендикули обернулся к официанту и поднял два пальца. Официант не заставил себя ждать. Пендикули сжал в ладони рюмку, как-то жалобно улыбнувшись, спросил:
— Ну, за что выпьем?
Я обернулся. Человек в кителе шел к нашему столу.
— Сколько ты еще намерен пить? Не пора ли кончать? Пендикули вскочил со стула.
— Салтык-ага! Это ты? Салам алейкум! Садись! — Он засуетился, хватался то за стул, то за рюмку. — Вот, на, выпей ради встречи!
— Я не пью. — Салтык Годжали надавил на плечо Пеп-дикули, усадил его на место. — Тебе известно, что происходит с твоей матерью?
— С моей матерью?.. — как эхо, повторил шофер.
— Да, с твоей!
Больше башлык не сказал ни слова. Он круто повернулся и пошел к двери. Мне показалось, что он прошептал с презрением: "Бродяга!"
Пендикули словно подменили. Он замкнулся, помрачнел. Губы его шевелились. Вдруг он вскочил, поискал взглядом официанта, не увидев его, мотнул головой, сунул руку в карман и бросил на стол несколько рублей. Не попрощавшись со мной, он ринулся к двери.
Я видел в окно, как он бросился к машине, на которой уезжал Салтык Годжали. Пендикули бежал по лужам, разбрызгивая воду, и кричал во все горло:
— Салтык-ага, постой! Возьми меня!
Не знаю, услышал ли башлык его крики, но только машина притормозила. А скоро она скрылась в полосе дождя.
Последняя рюмка осталась недопитой.
Ох, уж эти телефонные звонки…
Думается мне, нет на свете телефона беспокойнее, чем у редактора газеты. Именно такой был у Чары Караева. С утра до вечера трезвонил он беспрестанно.
Но, видно, суть не в телефоне, не в должности — в человеке. Количество телефонных звонков прямо пропорционально решительности в характере того, кто сидит за редакторским столом. Стоило только Чары Караеву перейти на другую работу, а место его занять Сары Тораеву, как телефон на столе словно подменили. Он умолк, будто порвались его провода. Хоть бы по ошибке кто позвонил!
Как ни прислушивались редакционные работники, привыкшие к телефонным звонкам из кабинета, ничего подобного не улавливали их уши. Телефон нового редактора упорно молчал.
Проходили дни и недели. Выходила газета…
Вероятно, до редактора дошли разговоры о странной тишине в его кабинете. И однажды утром он вызвал к себе ответственного секретаря.
— Давно вы работаете в редакции?
Вопрос насторожил секретаря.
— Скоро год, пожалуй, будет… А что, я…
